Н.М. Ракитянский «Ментальные исследования глобальных политических миров»

4.2. Базовые референции шляхетского менталитета

 

Три брата, Чех, Лех и Рус, ходили по земле. Рус пошел на восток и основал Русь, Чех на юг и основал Чехию. Лех, в свою очередь, увидел белого орла в алых лучах заката, нашел его гнездо, где основал Гнезно — первую Польскую столицу.

Герард Лябуда[1]

4.2.1. Духовные коды шляхетства и их политическое значение

Реформация не обошла Польшу стороной[2]. Под влиянием гуситского учения, которое проникло на польские земли в XV веке реформационное движение, по существу, зародилось здесь еще до выступления М. Лютера[3]. Одним из его ранних представителей в конце XV — начале XVI века был секретарь люблинского старосты мещанин по происхождению Бернат из Люблина, выступивший в своих произведениях против папской церкви и свойственной ей схоластики, против феодальной эксплуатации. При этом он недвусмысленно намекал на возможность расплаты со стороны угнетенных масс[4].

Движение Реформации с особой силой развернулось в Польше во второй половине XVI века, в период правления короля Сигизмунда II Августа (1548–1572), который не был его вдохновителем. Наоборот, в первые годы своего правления король поддержал польских епископов в борьбе с «гидрой ереси», получив взамен вопреки оппозиции шляхетского сейма согласие на коронацию Барбары Радзивилл, с которой тайно обвенчался при жизни отца, короля Сигизмунда I. Позднее король занимал выжидательную позицию. Однако дело было не в короле: распространение в Польше гуманистических и реформационных воззрений было обусловлено особенностями социально-экономического и политического развития страны в XV–XVI веках[5].

В начале XVI века многим жителям Польши были свойственны антиклерикальные умонастроения и продвижение протестантских идей практически не встречало сопротивления среди населения — многие отворачивались от польского католицизма по причине его духовного и нравственного упадка1. Высшее духовенство вело в основном светский образ жизни, с небрежением относясь к своим пасторским обязанностям. Отдельные представители епископата являлись в большей степени гуманистами и политиками по европейским образцам, чем духовными лицами. Своим поведением и взглядами они способствовали распространению протестантских тенденций2.

В то же время шляхетская реформация носила довольно поверхностный и формальный характер, не имея под собой теологического фундамента. Возможно, это обстоятельство было причиной возвращения многих представителей шляхты в лоно католицизма. Шляхта защищала Речь Посполитую, а с нею и свое право на религиозный плюрализм как проявление свободы. Свобода же понималась всеми как высшая ценность. Потому и не исполнялись королевские эдикты, например 1551 года, зато шляхта всех религиозных ориентаций поддержала в 1563–1565 годах отмену права церковных судов принимать решения по светским делам3.

Католики категорически выступали против преследований диссидентов на религиозной почве, понимая, что если начать с хлопов, то дело дойдет и до шляхты. Между тем в 1573 году на конвокационном сейме4 в акте Варшавской конфедерации был подписан мир между «разнящимися» в религии (лат. pax inter dissidentes de religione). Таким образом, Варшавская конфедерация заложила основы религиозной терпимости в Речи Посполитой.

 

Куликовская-Павловски Р.Б. Польский католицизм. Основные этапы генезиса и его особенности: Автореф. дисс. … магистра теологии. Саратов, 2016. 2

 Кареев Н.И. Вопрос о религиозной реформации XVI века в Речи Посполитой в польской историографии. СПб., 1885. 3

 Дмитриев М.В. Православие и реформация. Реформационные движения в восточнославянских землях Речи Посполитой во второй половине XVI в. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1990. 4

 

Конвокационный сейм (польск. Sejm konwokacyjny; от лат. convocatio — созыв) — часть процедуры избрания монарха в эпоху выборной монархии в Речи Посполитой с 1573 по 1791 и с 1792 по 1795 год. Конвокационный сейм — первый из серии сеймов, которые проходили после наступления периода бескоролевья.

стояния, религия так и не стала ареной насильственной борьбы. «Общее дело», каким представлялось польское государство, поглощало внимание шляхты. Ее материальное положение, в свою очередь, не способствовало распространению радикальных религиозных настроений. Шляхта, контролирующая власть в стране, была кровно заинтересована в том, чтобы религиозные споры не привели к гражданской войне1. Так или иначе, несостоявшаяся реформация в Речи Посполитой не привела к грандиозным политическим и социальным потрясениям, которые затронули большую часть Европы2.

Шляхта отличалась меркантильностью, она стремилась к комфорту и обогащению, всячески старалась исключить любой риск, способный поколебать ее доминантный статус в обществе. В те времена, когда западноевропейские рыцари освобождали Гроб Господень в Иерусалиме, шляхта отчаянно билась дома за свои привилегии. Польской аристократии и шляхте вообще несвойственна аскеза как добровольное принятие на себя трудностей, неудобств и — главное — духовно-нравственных самоограничений. Элиты не желали испытывать себя аскезой, смыслом которой является духовное очищение себя перед Богом, исполнением его заповедей3.

Для анализа духовно-ментальных структур в сознании той или иной общности людей профессор Е.Е. Стефанский считает возможным оперировать понятием код культуры4. Согласно автору этого концепта профессору В.В. Красных, «код культуры может быть определен как своеобразная “сетка”, которую культура “набрасывает” на окружающий мир, членит, категоризирует, структурирует и оценивает его. Коды культуры соотносятся с древнейшими архетипическими представлениями человека. Собственно говоря, коды культуры эти представления и “кодируют”»5.

 

Бухарин С.Н., Ракитянский Н.М. Россия и Польша. С. 56–57. 2

 Леве Ж. Религиозные войны. М.: Астрель, 2004; Кристен О. Реформы Лютера, Кальвина и протестантизм. М.: Астрель, 2005. 3

 Корпачев П.А. Аскетическая традиция в христианстве до появления монашества // Научно-технические ведомости СПбГПУ. Гуманитарные и общественные науки. 2017. Т. 8. № 1. С. 126–133. 4

 Стефанский Е.Е. Концептуализации негативных эмоций в мифологическом и современном языковом сознании (на материале русского, польского и чешского языков): Автореф. дисс. … докт. филол. наук. Волгоград, 2009. 5

 Красных В.В. Коды и эталоны культуры (приглашение к разговору) // Язык, сознание, коммуникация: Сб. статей / Отв. ред. В.В. Красных, А.И. Изотов. М.:

МАКС Пресс, 2001. Вып. 19. С. 5.

 

Коды культуры как феномен универсальны по своей природе, свойственны человеку как homo sapiens[6]. Однако их проявления, удельный вес каждого из них в определенной культуре всегда национально детерминированы и обусловливаются конкретной религией. Рассуждая о кодах культуры, мы должны иметь в виду, что исследователи говорят о различных кодах и таких кодов не может быть много. Наиболее значимые из них — это такие коды, как соматический, пространственный, временн”й, предметный и биоморфный, но при этом в структуре любого менталитета именно религиозно-догматический код является ключевым. Этот код изначально аксиологичен, он пронизывает все наше бытие, воспоминания о прошлом и мечты о будущем, обусловливает наше поведение и любую деятельность, предопределяет оценки, даваемые себе и окружающему миру[7].

Религиозная вера в отличие, например, от политико-экономических убеждений охватывает всю внутреннюю жизнь человека. Она гораздо сильнее действует на его знание о себе, на его отношение к ближним в пределах семьи, общества и государства. Из вероучения выводы и утверждения обращаются в предания, мифы о «золотом веке» и традиции, переходят в быт, проникают в плоть и кровь народа, они проявляются и в политическом поведении.

Размышляя о присутствии прошлого в польском обществе, историк Н. Дэвис замечает, что в Польше «поэтический подход к истории, основанный на воображении и энтузиазме, все еще более распространен, нежели подход критический, рефлективный или аналитический». По его мнению, «в польской традиции исторический образ оказался гораздо убедительнее исторического факта»[8].

При исследовании политического менталитета польских правящих элит представляется необходимым рассмотреть его соотнесенность с духовно-религиозным кодом политической культуры шляхты. Так, невозможно говорить о политических идеалах шляхетского менталитета иначе как в совокупности с его религиозно-католическими установками. Сами поляки связывают свою историю с западноевропейским мировоззрением вообще и католичеством в особенности. Н.Я. Данилевский по этому поводу писал: «…Польша была более других славянских стран свободна от непосредственного внешнего политического давления германо-романского мира, зато она более всех подчинилась нравственному, культурному господству Запада путем латинства и феодального соблазна, действовавшего на ее высшие сословия; и, таким образом, сохранив до поры до времени свое тело, потеряла свою славянскую душу»1. Но, наряду с этим, религиозность польского правящего класса имела свои особенности.

Так, в Польше путь в высшее духовенство был открыт только лицам из аристократического сословия, из магнатов и шляхты, т.е. родовитого дворянства. Мещанству же и тем более крестьянству доступ туда был совершенно закрыт. Католицизм в Польше изначально был преимущественно «панской религией». Ничего подобного в других православных странах никогда не существовало. Русское православное духовенство, например, было истинно народным. Священники часто выходили из недр крестьянства. Аристократические выходцы были редкостью, и самым выдающимся из них остается ученый, богослов и проповедник епископ свт. Игнатий Брянчанинов (1807–1867)2.

Римская курия (лат. Curia Romana) всегда имела весьма значительное властное влияние на правящее польское сословие, располагая надежными рычагами для того, чтобы заставить необузданных польских панов считаться со своей политической волей. Все, кто сколько-нибудь касался польского вопроса, со всей очевидностью могли наблюдать тотальное влияние католического духовенства как на формирование базовых ментальных установок всех сословий этой страны, так и на всю польскую историю3.

В Польше Римский папа всегда держал в своих руках небольшую, но влиятельную аристократическую группу духовных магнатов и через них осуществлял свою политику. Ее центром и основой неизменно являлось продвижение ментально-политической экспансии католичества на Восток. Папы делали это всегда и во всех случаях, потому и Польша в глазах Рима имела первостепенное значение в деле принудительного окатоличивания русских. Польша — передовой форпост для продвижения католичества на восток Европы4.

Преобладающая по сей день и вездесущая польская бытовая, религиозная и политическая мифология — та, что живет у семей-

Данилевский Н.Я. Россия и Европа. С. 521. 2

 Леонтьев К.Н. Православие и католицизм в Польше. URL: https://azbyka.ru/ otechnik/Konstantin_Leontev/pravoslavie-i-katolitsizm-v-polshe/ 3

 Бухарин С.Н., Ракитянский Н.М. Россия и Польша. С. 56–63. 4

 Федченков В., митр. Католики и католичество. Духовный лик Польши.

URL: https://www.litmir.me/br/?b=245271&p=1

ных очагов, циркулирует в публичной сфере и даже повторяется в некоторых научных кругах в Польше и за рубежом, — воспроизводит духовные коды национального менталитета: нация постоянно подвергается угрозе со стороны опасных соседей. Польша по сути и навечно является католической, ее идентичность охраняется Римско-католической церковью и оберегается ее царицей — чудотворной Черной Мадонной, Ченстоховской иконой Божией Матери. Польша, словно «Христос среди народов», претерпела мученическую смерть за грехи мира, но воскресла ради его спасения. Будучи надежным оплотом христианства, защищающим Европу от неверных, она дала миру Папу — Иоанна Павла II, почтительно именуемого «Папой тысячелетия» и — с гордостью — «нашим Папой», который «спас западный мир от коммунизма»[9][10].

 

4.2.2. Социальные и политические традиции шляхты

Pan-szlachcic w swoim ogrodzie jest zawsze równy wojewodowi.

Przysłowie[11]

Весьма интересные свидетельства о национальном характере шляхты, ее политических нравах оставил писатель, журналист, издатель и критик Фаддей Булгарин (урожденный Ян Тадеуш Булгарин, 1789–1859). Он же капитан наполеоновской армии, кавалер ордена Почетного легиона Франции, действительный статский советник; «герой» многочисленных эпиграмм Пушкина, Вяземского, Баратынского, Лермонтова, Некрасова и многих других.

Это был незаурядный человек с необыкновенно яркой и бурной судьбой. Основоположник жанров авантюрного, фантастического романа в русской литературе, автор многочисленных фельетонов и нравоописательных очерков, издатель первого в России театрального альманаха. Романы Булгарина, в которых он выступал как идеолог российской буржуазии, при жизни были переведены на французский, немецкий, английский, испанский, итальянский, нидерландский, шведский, польский, чешский языки[12].

Тадеушем в честь Костюшко его назвал отец, польский шляхтич — ярый республиканец, сражавшийся в мятежных войсках последнего. Фаддей прошел Наполеоновские войны: принимал участие в подавлении испанских восстаний, с конницей С. Понятовского шел на Москву, потом присягнул, как и многие «свободолюбивые» и мятежные шляхтичи, русскому императору, затем поселился в Петербурге, где занялся журналистикой и литературой[13].

Уж кто-кто как не он знал польские нравы и традиции: «В Польше искони веков толковали о вольности и равенстве, которыми на деле не пользовался никто, только богатые паны были совершенно независимы от всех властей, но это была не вольность, а своеволие... Мелкая шляхта, буйная и непросвещенная, находилась всегда в полной зависимости у каждого, кто кормил и поил ее, и даже поступала в самые низкие должности у панов и богатой шляхты, и терпеливо переносила побои, — с тем условием, чтобы быть битыми не на голой земле, а на ковре, презирая, однако же, из глупой гордости занятие торговлей и ремеслами, как неприличное шляхетскому званию. Поселяне были вообще угнетены, а в Литве и Белоруссии положение их было гораздо хуже негров...»[14].

Как видим, среди шляхтичей существовала своеобразная иерарх ия. Были шляхтичи «первого, второго и т.д. сорта». «Низкосортные» шляхтичи пресмыкались перед «высокосортными», которые могли отобрать у них собственность. Бедные шляхтичи почитали за счастье отдать в наложницы какому-нибудь «Радзивиллу» своих дочерей или младших сестер. При этом короля все без исключения шляхтичи воспринимали как равного себе «панибрата» и всегда оставляли за собой право на рокош.

Каждый шляхтич при возможности и желании мог иметь частную армию. Материальное положение хозяина-командира определяло ее количественный и качественный состав. Такие весьма многочисленные и разношерстные частные вооруженные группировки находились в состоянии постоянной вражды. Возникали и распадались коалиции, каждый день появлялись и исчезали внешние и внутренние враги.

Повод для войны мог быть любым: от желания обладать женщиной соседа до несогласия с решением короля. Тем не менее при всей шляхетской задиристости ни один из бесконечного множества конфликтов не перерос в гражданскую войну. Но и ни одно шляхетское восстание против «оккупантов» не переросло в освободительную Отечественную войну. Сопротивление «захватчикам» никогда не носило ожесточенного характера тотальной народной войны, как это было, например, в Испании, Ирландии и России[15].

Польшу брали без боя. Так, весьма почитаемый на своей родине польский историк и дипломат профессор Ш. Ашкенази (Szymon Askenazy, 1866–1935) писал, как Фридрих II обошелся с Польшей: «По Польше, не обнажая сабли, мирно и по-дружески путем спокойных переговоров он нанес еще более страшный удар, чем по тем странам, с которыми встречался на поле битвы. Он поразил ее в сердце, добил»[16][17].

    Современный   польский исследователь Гжегож   Гурны

(Grzegorz Górny) считает, что Польша в течение всего XVIII века была жертвой «гибридной войны». При этом, видимо удивляясь странностям психологии своих соотечественников, он пишет: «На протяжении всего XVIII века немцы и россияне уничтожали Речь Посполитую. Польские элиты, казалось, не осознавали этого: они радовались миру и даже верили, что Берлин и Петербург выступают их союзниками»3.

В человеческой истории практически не встречается этнос с отсутствующим или подавленным архетипом авторитета[18]. Феномен авторитета — весьма значимый адаптивный элемент психологического механизма, организующего поведение человека или группы людей в условиях войны, бедствий или других экстремальных ситуациях. Во всем мире люди в момент тяжких испытаний, когда утрачиваются привычные ориентиры, действуют, подчиняясь воле и командам «авторитета». Это вполне естественно, ибо «авторитет» — это человек, обладающий умом, энергией и организаторским талантом. Данный архетип, сформированный на заре человечества, помогал этносу выжить. У шляхты этот механизм адаптации, консолидации и мобилизации атрофировался, что значительно снизило ее «выживаемость» и повысило уровень социальной энтропии. Процесс этот имел, несомненно, политически деструктивный характер. Он приобрел, в соответствии с формулой Т. Гоббса, характер «войны всех против всех»[19].

В этой связи вновь обратимся к классику отечественной политологии Н.Я. Данилевскому: «...кому случалось видеть отвратительное, но любопытное зрелище драки между большими ядовитыми пауками, называемыми фалангами, тот, конечно, замечал, как нередко это злобное животное, пожирая с яростью одного из своих противников, не ощущает, что другой отъел уже у него зад. Не представляют ли эти фаланги истинную эмблему шляхетскоиезуитской Польши — ее символ, герб, выражающий ее государственный характер гораздо вернее, чем одноглавый орел?»[20]

В XVIII веке польский шляхетский сейм издал постановление, вынуждавшее белорусов пользоваться во всех государственных учреждениях только польским языком. Православные в ту эпоху не имели права занимать государственные должности. Все церковные требы: крещения, браки, похороны — совершались только с разрешения католического ксендза. Жили белорусы, по описанию польского идеолога Просвещения, философа, ученого и литератора С. Сташица (1755–1826), так: «Я вижу миллионы творений, из которых одни ходят полунагими, другие покрываются шкурой или сермягой; все они высохшие, обнищавшие, обросшие волосами... Наружность их с первого взгляда выказывает больше сходства со зверем, чем с человеком... пища их — хлеб из непросеянной муки... А в течение четверти года — одна мякина...»[21].

Неимущие шляхтичи презирали холопов (хлопов), гнушались ими, называли «быдлом». Bydło — это тягловый крупный рогатый скот, в широком понимании — приблизительный аналог русского ругательства «скотина». Истинный шляхтич предпочел бы умереть с голода, но не опозорить себя физическим трудом.

Каждый из них отличался особым «гонором» (от лат. honor — честь), чванливым высокомерием, заносчивостью и спесью. Существует миф о том, что шляхта обладала обостренным чувством собственного достоинства и храбростью. Обратим внимание на то, что исследователи польской шляхты, польских элит свои статьи всегда начинают с фразы о храбрости, доблести и благородстве, отдают, так сказать, должное и лишь потом переходят к «отдельным недостаткам» польской аристократии и шляхетства[22].

Но может ли называться благородным и просвещенным сословие, способное уничтожить в XX веке сотни православных храмов?[23] Сжечь самые красивые здания и великолепные мосты в Киеве, как это сделали шляхтичи при отступлении в 1920 году?[24] Как оценить варварство по отношению к военнопленным и хлопам, которое чинило шляхетство всю историю своего существования?

В Российской империи тоже было крепостничество и холопов господа не жаловали. Русские дворяне и помещики тоже нередко отличались жестокостью, но никто в России их не называл и не называет «просвещенными демократами». Так что, с одной стороны, сейм, выборность короля как образец «демократии», с другой — народ, быдло и собачья кровь — «пся крев». Одна страна — две нации, две Польши.

Первичный этап процесса становления шляхетского сословия носил в целом позитивный характер. Именно на данном этапе Польша достигла вершины своего могущества. Однако «золотой» XVI век является и началом конца польской государственности. Шляхта, сосредоточив в это время практически всю полноту власти в своих руках, утратила стимулы к развитию. Солнце для шляхетства остановилось в зените, и это означало закат ее истории. Началось разложение правящей элиты. Каждый самый захудалый шляхтич считал себя равным королю. Ощущение неограниченной власти и безнаказанности ослабляло волю, притупляло чувство самосохранения. Шляхта перестала воспринимать внешнюю опасность и отказалась перечислять деньги на содержание регулярной армии. Шляхтичи и польская аристократия гнушались любого труда, в том числе ратного. Их не привлекало освоение дальних земель и морских просторов4.

Взглянем на карты Балтийского и Северного морей. Эти моря омывали берега Швеции, Польши, Дании, Германии, Нидерландов, Бельгии, Великобритании, Норвегии. Россия со времен Ливонских войн боролась за выход к Балтийскому морю и только благодаря победе в великой Северной войне (1700–1721) этот выход получила[25].

Все перечисленные страны, за исключением Польши, имели заморские колонии. Например, Швеция, помимо обширных колоний в Европе, в разные периоды времени имела следующие заморские владения: острова Гваделупа (1813–1814) и СенБартельми (1784–1878), в Северной Америке — Новая Швеция (1638–1655), в Африке — Золотой Берег (1650–1653).

Даже маленькая Голландия была великой колониальной державой и какое-то время на равных конкурировала с Англией и Францией.

Подавляемая Швецией и Данией Норвегия владела Оркнейскими и Шетландскими островами, пока король Христиан I в 1468 году не отдал их в залог шотландскому королю. Тем не менее остров Буве в Южной Атлантике, с прилегающим к нему шельфом, находится в зависимости от Норвегии.

Освоение морских просторов и колонизация заморских земель — задача стратегическая, следовательно, государственная. Только посредством централизации власти, наличия правящих династий и можно проводить подобные масштабные операции. Примером тому служат Португалия, Испания, Великобритания, Голландия, Франция и т.д. Правда, известны примеры стихийной колонизации, например, викинги «в частном порядке» освоили Исландию и Гренландию.

Россия двадцать лет вела кровавую Северную войну, чтобы прорваться к Балтийскому морю, после чего она стала Империей в 1721 году. Русские открыли Антарктиду, колонизовали Аляску и часть Калифорнии. Русские мореплаватели совершали кругосветные путешествия, ими, в частности, был открыт архипелаг Туамоту. На карте мира Туамоту имеет второе название — «острова Россиян», и многие из атоллов названы в честь русских: Кутузова, Румянцева и т.д. Все это стало возможным благодаря сильному государству, которое обеспечило необходимые для экспедиций ресурсы[26].

В Польше роль государства была сведена к нулю, и поляки оказались не способны не только к решению стратегических задач, но даже к их постановке. Пассионарный потенциал нации не использовался властью для великих свершений, а был сожжен во внутренних конфликтах. Именно поэтому Речь Посполитая, имеющая природный доступ к морю, не стала морской державой. Этим же обстоятельством можно объяснить беспомощность попыток аристократов и шляхетства восстановить постоянно утрачиваемый суверенитет страны[27].

Польские элиты до сих пор отрицают свою ответственность за многовековое унижение своей родины. По их мнению, только внешний фактор является причиной всех бед и несчастий Польши. Так, М. Мушиньский, профессор Университета кардинала С. Вышиньского, и К. Рак, историк и философ, в статье «Историю Польши вновь пишут русские и немцы» настаивают: «Истинная история Польши не известна миру и, что еще хуже, не известна нам самим. То, что мы знаем о своей истории, было в значительной мере навязано нам имперскими державами, которые с начала XVIII века стремились уничтожить Польшу и польский дух. Их самым большим успехом было привитие полякам предрассудка, согласно которому мы сами несем ответственность за почти трехсотлетнюю зависимость от чужих держав. Здесь мы имеем дело с одним из основных социотехнических приемов колониального владычества — имперское завоевание представляется благодеянием, оказанным покоренному. В XVIII веке поляки якобы не умели править сами, страна впала в анархию, и поэтому Россия, Пруссия и Австрия совершили акт милосердия и разделили между собой “больную Польшу”. Еще один прием имперской манипуляции заключается в разрушении имиджа покоренного народа. Поэтому захватчики упрекали польское государство, погрязшее в анархии, в том, что оно угнетало иноверцев и представляло собой угрозу стабилизации в Центрально-Восточной Европе»[28].

«Польше не повезло с географией» — выразила мнение польской элиты известная киноактриса Беата Тышкевич, представительница древнего графского рода. В такой логике источниками многочисленных польских бед всегда предстают любые внешние обстоятельства, в том числе и геополитические, а именно Россия и Германия, между которыми Польша имела «несчастье» оказаться[29].

Современные польские интеллектуалы, в соответствии со своей нерефлексивной экстернальной традицией, потешаются над «тремя злыми клоунами — Черчиллем, Рузвельтом и Сталиным, наблюдающими за Европой с высокого помоста, на котором руководители мира шутят, рассказывают анекдоты, говорят Сталину комплименты и, между прочим, обсуждают послевоенный раздел Польши. Черчилль предлагает сдвинуть ее границы на Запад, рисуя спичками этот “трансфер”»[30].

Но Португалия, Нидерланды, Бельгия, Австрия и десятки других европейских стран в более неблагоприятных «географических» и иных условиях сумели не только сохранить суверенитет, но и создать великие империи и добиться всемирного уважения.

Шляхтичи и аристократы не хотели воевать и не проявили способностей в управлении страной. Они стали приглашать для своей защиты иностранные армии. В частности, для подавления последнего крупного православного восстания 1768 года И. Гонты и М. Желязняка они привлекли русские войска под руководством генерала М.Н. Кречетникова (1729–1793). Восстание было подавлено, Иван Гонта и его сподвижники, как подданные Речи Посполитой, выданы полякам.

С Ивана Гонты сняли двенадцать полос кожи, а затем он был четвертован, тело его разрублено на множество кусков, которые потом прибили на установленные в малороссийских городах виселицы. Все это было сделано по решению суда. Польский суд приговаривал повстанцев к четвертованию, сожжению и прочим экзотическим казням. На подобные казни, как на праздничные представления, сходились шляхтичи с женами, детьми, немощными родителями[31].

В 1794 году А.В. Суворов подавил восстание польских конфедератов. Состоялся суд над восставшими, была и амнистия с церемонией по передаче сабель восставшим. Лидера повстанцев Т. Костюшко в камере посетил император Павел I и со свободой даровал земли, деньги, дорогую одежду. После чего Т. Костюшко дал присягу на верность Российскому императору[32]. Так поступали все лидеры знаменитых польских восстаний. Интересный и многоговорящий о менталитете шляхетства факт.

«У нас перед глазами, — писал историк С.М. Соловьев о Польше, пригласившей на свой трон саксонского курфюрста вместе с его армией, — cтрашный пример, к чему ведет отвращение от подвига, от жертвы, к чему ведет войнобоязнь. Польша была одержима в высшей степени этой опасной болезнью... Тщетно люди предусмотрительные, патриоты, указывали на гибельные следствия отсутствия сильного войска в государстве континентальном, указывали, как Польша теряет от этого всякое значение; тщетно на сеймах ставился вопрос о необходимости усиления вой ска: эта необходимость признавалась всеми; но когда речь заходила о средствах для войска, о пожертвованиях, то не доходили ни до какого решения, и страна оставалась беззащитной, в унизительном положении. Когда всякий сосед под видом друга, союзника, мог для своих целей вводить в нее войско и кормить его на ее счет. От нежелания содержать свое войско, от нежелания жертвовать... принуждены были содержать чужое, враждебное войско, смотреть, как оно пустошило страну»[33].

В.В. Кожинов пишет: «По сведениям, собранным Б. Урланисом, в ходе югославского сопротивления погибли около 300 тысяч человек (из примерно 16 миллионов населения страны), албанского — почти 29 тысяч (из всего лишь 1 миллиона населения), а польского — 33 тысячи (из 35 миллионов). Таким образом, доля населения, погибшего в реальной борьбе с германской властью в Польше, в 20 раз меньше, чем в Югославии, и почти в 30 раз меньше, чем в Албании!»[34]

Продолжая тему, С.Ю. Куняев обращает внимание на следующее важнейшее обстоятельство: «Но ведь все же воевали поляки — и в Европе в английских частях — армия Андерса, и в составе наших войск, и в 1939 году — во время немецкого блицкрига, длившегося 28 дней? Да, воевали. Но общая цифра погибших за родину польских военнослужащих — 123 тысячи человек, 0,3% всего населения — от 35 миллионов. Наши прямые военные потери — около 9 миллионов человек. Это 5% населения страны. Немцы потеряли (чисто германские потери) 5 миллионов солдат и офицеров — около 7% населения...

В таких страшных войнах, какой была Вторая мировая, тремя десятыми процента — такой малой кровью — Родину не спасешь и независимость не отстоишь, никакие гениальные фильмы не помогут. В жестоких и судьбоносных войнах ХХ века сложилась одна арифметическая закономерность. В настоящих опытных, боевых, организованных армиях, воодушевленных либо высокими идеями патриотизма, либо агрессивной пропагандой, соотношение павших на поле брани солдат и офицеров приблизительно таково: на десять солдат погибал один офицер. Эта цифра — свидетельство мужества офицеров, разделявших в роковые минуты свою судьбу с подчиненными. Это норма хорошей армии. Она приблизительно одинакова и для армии советской, и для немецкой. Если офицеров гибнет гораздо больше (1:3, как во французской), значит, армия, несмотря на мужество офицеров, плохо подготовлена. А если наоборот? В борьбе за независимость Польши на одного офицера погибало 32 солдата. Может быть, польские офицеры — а среди них ведь было немало и младших — умели успешно прятаться за солдатские спины?»[35]

 

4.2.3. Политико-психологические особенности польской элиты

Еще Польша не погибла, Если мы живы.

Все, что отнято вражьей силой, Саблею вернем.

Припев

Марш, марш, Домбровский…

С земли итальянской в Польшу. Под твоим руководством Соединимся с народом.

Перейдем Вислу, перейдем Варту, Будем поляками.

Дал пример нам Бонапарт, Как должны мы побеждать.

Слова из Гимна Польши на русском языке2

 

4.2.3.1. Доминанты национального мышления, чувствования и поведения

Судьба Польши беспрецедентна в истории цивилизованной Европы. Не раз случалось, что в ходе войны победители овладевают частью территории побежденных противников, но нет примера полного исчезновения исторического государства с политической карты целого континента. Современники называли эту страну «царством анархии»[36].

Профессор Антон Кемпински (1918–1972), выдающийся польский психиатр, психолог и философ, так характеризует ментальные качества своих соотечественников: «героически-самоубийственная нота нам не чужда. Пожалуй, ни один народ не начинает своего гимна словами о том, что отчизна еще не погибла»[37]. Заметим, что в гимне до сих пор воспевается Наполеон Бонапарт как ангел-хранитель Польши[38]. В предвоенной Польше существовал настоящий культ Наполеона, в нем видели защитника и освободителя польского народа[39].

Возможно, эта героически-самоубийственная нота о том, что «Еще Польша не погибла», размышляет Кемпински, является своеобразным ответом поляков на dolor existential — «боль существования», которая является специфически человеческой чертой. Человек всегда стремится каким-то способом уменьшить напряжение этой «экзистенциальной боли». Трудно предположить, в какой степени в каждом индивиде присутствуют самодеструктивные тенденции. Во всяком случае, самоубийство можно считать чисто человеческим проявлением5.

Тип алкогольного поведения ради того, чтобы «залить горе», — явление повсеместно известное. Требуется напиться «мертвецки» пьяным, чтобы забыть о том, что болит, чтобы покончить хотя бы на короткое время со своим страданием. Так агрессия по отношению к окружению соединяется с самоагрессией. Типы выпивок — героический и самоубийственный — соединяются между собой. Проблема польского алкоголизма сводится к парадоксу, состоящему в том, что Польша лидирует среди европейских стран по числу пьяниц, вовсе не лидируя по количеству потребляемого на душу населения алкоголя. Поляки любили и любят напиваться до бесчувствия. Начинают, например, по «одной» за компанию, а заканчивают героически-самоубийственным типом алкоголизации[40].

Используя одну из психиатрических типологий, А. Кемпински полагает, что в менталитете польского общества доминируют истерические и психастенические проявления. Истерические особенности, по его мнению, лучше всего характеризуют польский шлягон (грубоватый шляхтич). Это стремление импонировать окружению (тщеславие), произвести эффект без чувства обязательности, безграничная фантазия, чувства бурные, но поверхностные, легко и быстро переходящие из одной крайности в другую.

Напротив, психастенические особенности полнее всего выражает фигура польского крестьянина, рядового труженика. Это человек тихий, покладистый, избегающий споров, низкого мнения о себе, он охотно провалился бы под землю, чтобы никому не мешать. В определенной степени эти два личностных типа взаимно дополняются так, что общество, состоящее из подобных людей, может существовать. Одни заседают, другие — работают.

Исчез шляхтич, исчез польский крестьянин, но исторически закрепленные типы мышления, чувствования и поведения сохранились. И мы по-прежнему наблюдаем типично шляхетское фанфаронство и крестьянское усердие.

Оба описанных А. Кемпински, на первый взгляд, противоположных типа связывает одно общее качество. И для того и для другого главным вопросом жизни является вопрос: «Что другие обо мне подумают?» Истероид стремится завоевать одобрение окружения яркостью, бахвальством, блистательностью, а психастеник — тихой обязательностью, покладистостью и добротой[41].

Подобные типы поведения свидетельствуют о самолюбовании «автопортретом», образом своего «я» (self-сопсерt). Пользуясь известной сейчас в психологии и психиатрии дефиницией, можно было бы сказать, что в этом выражается определенная психическая незрелость — инфантилизм[42]. Важнейшим качеством психической зрелости является рефлексия — умение объективно воспринимать самого себя и способность объективно ответить на вопрос: «Какой Я?» Это вопрос типичен для молодежи, как типична для нее и неспособность дать на него адекватный ответ. В инфантильном периоде жизни он может стать источником мучительных переживаний. При отрицательных самооценках дело может дойти даже до попыток самоубийства. Чтобы как-то отличиться перед самим собой и перед окружением, такой человек способен рисковать собственной жизнью в соответствии с инфантильно-героической установкой, которая с возрастом у многих никуда не уходит. Именно развитие рефлексии позволяет преодолевать психологический инфантилизм.

Истерическая и психастеническая доминанты идентифицируются психологами и психиатрами как слабый (астеничный) тип взаимодействия с социальным и политическим контекстом. Общественная роль первых — баламутить, смущать покой, энергично звать куда-то, но не вести по-настоящему к какой-то значимой цели. В отличие от рефлексивной ментальной позиции, таким людям свойственны реактивная доминанта мышления, непонимание причинно-следственных связей, неспособность работать с отрицательной обратной связью и, как следствие, сниженная субъектность, безответственность, а также позерство, нарциссизм, грандиозность восприятия собственного «Я», потребность в обожании со стороны других, эгоцентризм, иждивенческие тенденции. Они неспособны к длительному напряжению во имя целей, не обещающих лавров и восхищения со стороны окружающих. В политике это красноречивые и бессовестные популисты, легко меняющие из тщеславия и личной выгоды линию своего поведения. Проблему «быть или казаться» они решают в пользу последнего.

Второму, психастеническому типу свойственна пассивнострадательная позиция, неуверенность в себе, высокая чувствительность, болезненная рефлексия и подвластность средовым воздействиям, повышенная чуткость к опасности, беспомощность перед лицом грубости и жестокости. Такой тип людей руководствуется главным образом не столько потребностью достичь успеха, сколько потребностью избежать неудачи. При малейших трудностях они проявляют уступчивость и не претендуют на лидирующие позиции, им свойственна конформная позиция, покорность и жертвенность, приверженность морально-нравственным традициям[43].

Следуя далее в нашем анализе логике А. Кемпински, нельзя не сказать об одном весьма значимом энергетически сильном, но вместе с тем инфантильном качестве польского национального менталитета, который и до настоящего времени ярко и выразительно представлен в политическом поведении элит. В. Федченков определяет его как «гонор». В переводе на русский язык это означает гордость, и притом, по его словам, не очень еще и глубокую, а поверхностную, быструю, вспыльчивую, но постоянно возгорающуюся. И куда бы вы там ни обратились, что бы вы ни читали, везде услышите это несчастное губительное слово — гордость, честь... Храбрость шляхты трансформировалась в ее кастовую гордыню, выработался деспотизм: всякий в своем поместье хотел быть и почти был королем. Спесь и чванство шляхты проявились и в том, что именно в Польше простой народ, особенно из восточных областей, получил название «хлопов», холопов. Или «быдло», т.е. скотина. Или «пся крев» — собачья кровь[44].

Как же нужно не уважать личность другого человека, своего брата, да еще и христианина, чтобы так его называть. Всякий польский шляхтич «рождается для короны», т.е. путь к престолу открыт перед ним. Такое убеждение породило грандиозность восприятия собственного «Я», что на самом деле есть инфантильное и фальшивое представление о собственной значимости. Установилось убеждение, что шляхтич создан для сабли, а не для пера, не для писательства даже, а тем более не для торговли, не для «черной» работы[45].

В психологической и психиатрической научной литературе подобный тип определяется как психопатический. Поведение людей такого типа осуществляется без учета социальной и этической нормы. Их отличает высокий уровень притязаний, низкий уровень эмпатии, пренебрежение интересами других людей, неспособность организовать свою деятельность в соответствии с устойчивыми мнениями, интересами и целями. Они не желают учитывать последствия своих действий, не умеют извлекать уроки из собственного опыта. Им свойственна тенденция к противодействию внешнему давлению, склонность опираться в основном на свое мнение, а еще больше — на сиюминутные побуждения[46].

В состоянии аффективной увлеченности, азарта у них преобладают эмоции гнева или восхищения, гордости или презрения, т.е. ярко выраженные, полярные по знаку эмоции, при этом контроль интеллекта не всегда играет ведущую роль. Потребность гордиться собой и снискать восхищение окружающих — это насущная потребность для личностей данного типа, в противном случае эмоции перерождаются в гнев, презрение и протест. Как правило, их инфантильная, неадекватно завышенная самооценка позволяет им рационализировать свое импульсивное поведение посредством провозглашения необязательности обязательных для всех остальных норм и правил. Непосредственная реализация возникающих побуждений и недостаточно развитая способность к прогнозированию приводят их к отсутствию страха перед возможными негативными последствиями. При этом они способны влиять на судьбы других людей, но эта способность находится в зависимости от того, насколько зрелым и независимым от сиюминутных побуждений является представитель данного типа. В единении с истероидной установкой такие лица могут восприниматься другими людьми как яркие, мужественные, героические личности, склонные к подвигу и самопожертвованию.

Психопатическая доминанта польской элиты формировалась и воспроизводилась в течение нескольких веков. Так, особенностью политического развития Польши было то обстоятельство, что сословная монархия не стала в ней ступенью к установлению абсолютизма. Начиная с XVI и до XIX века Речь Посполитая являла собой уникальный в истории случай существования магнатско-шляхетской республики в монархическом облачении. Лишь шляхтичи считались народом.

Здесь мы предоставим слово польскому писателю, лауреату Нобелевской премии 1980 года в области литературы Чеславу Милошу (Czesław Miłosz, 1911–2004). Вот что он пишет: «Начало всему — шестнадцатый и семнадцатый век. Польский язык — язык господ, к тому же господ просвещенных, — олицетворял изысканность и вкус на востоке до самого Полоцка и Киева, Московия была землей варваров. С которыми — как с татарвой, вели на окраинах войны... Поляки так или иначе ощущали свое превосходство. Их бесило какое-то оловянное спокойствие в глубине русского характера, долготерпение русских, их упрямство... Свое поражение в войне поляки встретили недоуменно... Побежденные презирали победителей, не видя в них ни малейших достоинств»[47].

Не только закрепощенные хлопы, но и мещанство городов, включая бюргерство Данцита (Гданьска), Торна (Торуня) и других центров со значительным немецким населением, было лишено политических прав. Если допустить, что низшие классы Польши: «хлопы», крестьяне, батраки, панщина — были безмерно далеки от «панов» и это сгубило единство и мощь Польши, то почему те же самые условия барщины не погубили Россию в 1812 году при нашествии блестящих войск Наполеона? Почему дворяне и крестьяне-рабы встали вместе на защиту Родины и изгнали Наполеона? Значит, есть крестьяне и крестьяне, барщина и панщина…[48].

Представляется обоснованным считать, что главный источник трагической судьбы Речи Посполитой — невиданный в Европе, ничем не скомпенсированный внутренний социальный развал. Наивно было бы ожидать, что энергичные соседи станут с голубиной кротостью взирать на то, как Польша слабеет под бременем раздоров дворянских группировок и казацких восстаний, и не попытаются осуществить свои территориальные притязания[49].

В. Федченков приводит следующие цитаты из «Польского катехизиса для революционеров»: «Старайся всеми мерами... нажиться за счет русской казны: это не есть лихоимство; ибо, обирая русскую казну, ты через то самое обессиливаешь враждебное тебе государство и обогащаешь свою родину... И Святая Церковь (католическая) простит тебе такое преступление; Сам Господь Бог, запретивший убивать ближнего, разрешает через святых мужей обнажать оружие на покорение врага Израилева... Помни, что Россия — первый твой враг, а православный есть раскольник (схизматик); и потому не совестись лицемерить и уверять, что русские — твои кровные братья, что ты ничего против них не имеешь, а только — против правительства, но тайно старайся мстить каждому русскому...».

Когда произошло восстание против России в 1863 году, в газете революционных кругов «Независимость» («Неподлеглосщь») писалось так: «Польша — это острый клин, вогнанный латинством в самую сердцевину славянского мира с целью расколоть его в щепы». О Польше, во всяком случае, безусловно, необходимо сказать, что религия, и именно католическая, имела и до сих пор еще имеет огромное значение. И без этого не понять Польши, ее истории и ее падения[50].

Нередко умение человека не дать себя в обиду расценивается как признак силы характера. На самом деле, гордость, да еще и легко воспламеняющаяся, есть опасная и жестокая болезнь, вредная не только самому страдающему ею, но и окружающим. Самолюбивый человек, обремененный инфантильным психопатическим комплексом, и сам расстраивается по всяким поводам и других мучает: это мы постоянно наблюдаем в повседневной жизни.

То же самое, по мнению В. Федченкова, должно сказать и о целом народе. С этим проявлением польского менталитета связывается цепь других болезненных последствий. В самом деле, возьмем, например, известный польский феномен, так называемый «либерум вето» — «не позвалям». Любой шляхтич на сеймах мог один сорвать все решения, если он с ними не согласен. Право «либерум вето», соединенное с продажностью шляхетскомагнатского сословия, превращало само понятие государственной власти в фикцию[51].

Вот примеры: из 18 сеймов за 17 лет при Августе II (1717– 1733) 11 сорвано и 2 окончились безрезультатно. В мире не было другого народа, который бы пользовался таким неограниченным, точнее необузданным, правом голоса. Из этой «золотой свободы» выросла другая болезнь — безначалие, о чем постоянно говорят не только историки, но и сами поляки. У них даже сложилась невероятная поговорка: «Полска нержадем стои» — «Польша непорядком держится».

Исследователи польского менталитета отмечают другие его свойства: необычайную возбужденность, горячность, вспыльчивость, восприимчивость, нетерпеливость, легкость, воспламеняемость. Не раз за последние два столетия Польша находилась в крайней смертельной государственной опасности. Варшаву осаждают враги, а паны закатывают балы... Так, при короле Понятовском, пишет В. Федченков, близятся последние часы Польши. Сейм не может прийти к решению об ограничении «либерум вето» и о предоставлении некоторых прав низшим классам, и тут же королем задается пир на 4000 человек. Бал для поляков — первая необходимость[52].

Адам Мицкевич (1798–1855) так описывал отличительные особенности поляков через их принадлежность к славянскому миру. «Неупорядоченность и податливость» славян, утверждал поэт, является «плодом развития в них интуиции и духа» — в отличие от европейских народов, для которых главным стало «разумное начало, оформляющее себя в жестких и неизменных системах». Дух объявлялся Мицкевичем «насквозь славянским понятием»: этим «божественным инстинктом наделены славяне в большей степени», нежели другие народы. Он формируется в сражениях, в изгнании, в неволе, поэтому славяне менее других склонны к практицизму, лишены интереса к общественной и политической жизни. Поэт отмечал еще два важных свойства славян, которые относятся к психической сфере и прямо объясняются их неустойчивым природным нравом: пассивность и экзальтированность[53].

Одним из типично славянских свойств, высоко ценимых поэтом в его соотечественниках, была «веселость» в значении витальности, смекалки и способности не падать духом, которой, как он полагал, были наделены поляки сарматской эпохи. «Веселость» сарматов он понимал как одну из добродетелей (virtus) человека мужественного и достойного уважения: такой человек шутит в опасности, наслаждается жизнью накануне гибели[54].

Историк Н.И. Костомаров считал, что «польский народ, как и все славянское племя… представляет избыток и господство сердечности над умом. Народные пороки и добродетели объясняются этим свойством».

Именно эта особенность польского темперамента определяет реакции и действия, вкусы, предпочтения и политические пристрастия поляка, который «легко воспламеняется, когда затрагивают его сердце, и легко охлаждается, когда сердце от утомления начинает биться тише, легко доверяется тому, кто льстит желанию его сердца, и в обоих случаях легко попадается в самообольщение и обман; голос холодного здравого рассудка, хотя бы и самый дружеский, ему противен; увлекаясь чувством, он считает возможным невозможное для его сил, затевает великое дело и не кончает его, делается несостоятельным, когда для дела оказывается недостаточно сердечных порывов, а нужно холодное обсуждение и устойчивый труд…»[55].

Г. Гачев, автор замечательного эссе «Польша», преисполненного симпатии и любви к полякам, с горечью пишет: «Такое создается впечатление, что тут постоянно пируют и танцуют и весело жизнь препровождают. Немногозаботливость. Бесшабашность. Радость бытия вкушается сразу, а не откладывается на потом, про запас… Недаром и гимн Польши — это мазурка Добровского — плясовой ритм, а не марш. И кто-то там заметил: “Проплясали поляки свободу Польши”»[56].

Сам Костюшко, этот прославленный, и недаром, герой национальной Польши, легкомысленно готовился к восстанию против таких сильных противников, как Россия и Пруссия. Его соратники выступили, даже не дождавшись его. Впоследствии, на допросе в Петербурге, друг Костюшко С.Ф. Урсин-Немцевич дал такое показание по вопросу, почему они подняли восстание с другими: «Восстание было плодом отчаяния и безумной поспешности; увлеченные воображением, они (поляки) легко принимали признаки за надежды, надежды за вероятности; легко было предвидеть бездну, которая нас поглотит; и я был в отчаянии; я добивался только ран, добился до них и до тягостного плена»[57].

Так, когда повстанцы Т. Костюшко захватили в Варшаве архив российского посла графа О.А. Игельстрома, они обнаружили список 110 важнейших персон в польском государстве, которые много лет тайно получали деньги из петербургской казны. Среди этих людей были в том числе политики, которых считали реформаторами, например король Станислав Август Понятовский, Адам Чарторыйский, церковные иерархи и десятки государственных чиновников[58].

В манифесте польского сейма от 6 декабря 1830 года цели восстания были сформулированы людьми, несомненно страдавшими манией величия: «...не допустить до Европы дикой орды Севера... Защитить права европейских народов...»2.

Через тридцать с лишним лет во время польского восстания 1863 года немецкий историк Ф. Смит жестоко высмеет идеи авторов манифеста: «Не говоря уже о крайней самонадеянности, с которою четыре миллиона людей брали на себя покровительство 160 миллионов, поляки хотели еще уверить, что предприняли свою революцию за Австрию и Пруссию, дабы “служить им оплотом против России”»3.

Почетный доктор РАН профессор Я. Тазбир пишет о январском восстании 1863 года: «Это же было просто безумие... мы пошли в бой без оружия. Между прочим, манифест повстанческого правительства 1863 года был написан вовсе не кем-то из политиков, а поэтессой Ильницкой, которая верила, что одного только энтузиазма достаточно, чтобы враг был разгромлен. Друцкий-Любецкий, который был величайшим польским финансовым гением, в момент, когда вспыхнуло восстание 1830 года, был абсолютно убежден, что где-то есть командующий со штабом, который всем этим руководит, но он так ловко законспирирован, что русские его не могут схватить. А когда он узнал, что нет никакого командующего и никакого штаба, то велел собрать дорожные сундуки и уехал в Петербург, ибо считал, что все это не имеет никакого смысла... Восстание не имело ни малейших шансов на успех...»[59].

Другой поляк, некий М. Годлевский, также говорит: «Под влиянием внешних обстоятельств мы привыкли увлекаться фантазией и обманывать себя, как бы нарочно». «К сожалению, даже и доселе, — пишется в польской газете «Нива» за 1872 год, — мы неохотно взвешиваем условия нашего быта трезвым рассудком; любим преувеличивать свои силы и достоинства, рассчитывать на счастливую случайность и на несуществующую мощь; а наконец, выжидать сложа руки лучших времен». Тот же автор написал про русских совсем иное: «Даже и заклятый враг не может не признать за русскими политического смысла. Это их несомненный дар». «А нас, — говорит неизвестный автор польской рукописи, — Господь Бог наделил... великим качеством — геройством; но не даровал нам другого качества: политического благоразумия и повиновения своим властям; сам же народ потерял в себе совесть»[60].

Польша до сих пор окружает своего шляхтича ореолом поэзии. В ней иезуит и шляхтич — пасынки, занявшие место родных сыновей. Они поляки, но ведут свой род не от поляков; в них живет дух чужой, задавивший, если не убивший окончательно, коренной народный дух Польши как славянской страны. Организм, воплотивший в себе дух иезуитизма и рыцарства, не обновится под влиянием века, не приладится к условиям новой, окружающей его жизни; из него не выйдет новой органической формации.

В Польше существуют собственно два народа: один, живший исторической жизнью, приобретший огромные владения и потом потерявший их и народ, — весь погруженный в предания прошлого[61].

 

4.2.3.2. Инфантильность польской элиты

Психология зрелости-инфантильности пока еще открытая страница, требующая всестороннего изучения[62]. Актуальность решения этой задачи имеет не только практическое значение, но и «чрезвычайно важный ценностный смысл», особенно в сфере политико-психологических исследований, где приходится решать задачи психологического диагностирования личностных и профессионально значимых качеств не только отдельных политических деятелей, но и властных элит[63].

В современных условиях интенсивной коммуникации различных политических субъектов, этносов, регионов и культур, а также глобализационных процессов относительный характер зрелости является практически важной проблемой для взаимодействия людей в мире политики. Вместе с тем, несмотря на наличие отдельных методологических подходов, общее состояние методического инструментария в этой области исследований необходимо признать недостаточно разработанным. Существует также и проблема обозначения феномена незрелости. Так, профессор А.Л. Журавлев считает, что один из вариантов решения этой задачи — использование терминов «инфантилизм», «инфантильность», «инфантил» и т.п. — считать удачным не приходится. Тем не менее в сообществе практических психологов этот термин довольно широко используется как рабочий инструмент для обозначения различных аспектов незрелости.

Проблема зрелости многогранна. Исследователи этой темы делают акцент на том или ином отдельном или частном виде зрелости субъектов. Например, выделяется интеллектуальная зрелость, зрелость как категория эстетического развития, религиозная зрелость, моральная зрелость, карьерная зрелость, зрелость как показатель мультикультурного развития, в экономической психологии — зрелость личности по отношению к деньгам, профессиональная зрелость, социальная зрелость, мировоззренческая зрелость, в политической психологии — зрелость по отношению к власти, ее субъектам, объектам, инструментам и т.д.[64]

В качестве методологического основания для понимания оппозиции «зрелость — инфантильность» мы опираемся на принцип субъектности, который предполагает, что деятельное взаимоотношение человека с миром опосредованы его самосознанием (рефлексией), самодетерминацией и самопроектированием. При этом мы учитываем то обстоятельство, что исходным основанием способности субъекта к деятельности является способность к рефлексии.

Концептуальная рефлексия как реалистичное осознание смыслов своих личностных качеств и проблем формирует способность видеть дальше узкого круга вещей, выходить за пределы обыденного, привычного понимания самого себя[65]. Это переход в сферу качественно нового психологического знания и опыта. Психологическим содержанием такой рефлексии является способность делать предметом прогнозирования собственное будущее и практически его осуществлять. Эта способность является синтетической и включает в себя способность анализировать свое прошлое как историю собственного развития, на основании этого анализа оценивать свое настоящее и проектировать свое будущее, программировать переход из прошлого в будущее, создавать средства и социальную среду своего развития, практически осуществлять этот переход из своего прошлого в свое будущее.

Зрелый, способный к рефлексии и позитивному действию субъект становится точкой роста самого социума, новых социальных структур, становится реальным источником и «энергетическим импульсом» социального и политического развития. При этом онтогенез субъекта развития получает возможность осуществлять трансцендирование, т.е. выход за пределы собственных конечных способностей и возможностей за счет собственной деятельности[66].

Известные концептуальные представления о личности политика, ее структуре и свойствах могут быть интерпретированы как качества преимущественно рефлексивного или реактивного политического субъекта. При этом качества рефлексивности и реактивности соотносятся соответственно с качествами зрелости и инфантильности[67]. В теоретическом плане зрелый и инфантильный тип политического субъекта представляется возможным трактовать в понятиях креативности и адаптивности. Декартовская концепция дуализма на столетия утвердила в науке адаптивную модель человека. Сущность адаптивной модели заключается в том, что человек свои способности черпает, заимствует у объекта. Не человек задает способы существования объекту, а объект задает и определяет существование человека, все его способности и возможности. С этой точки зрения внутренний мир человека детерминирован, определен внешним миром, частицей которого человек является. Возникновение человека сопровождалось существенными изменениями его природы. Фундаментальным следствием этого изменения явилось изменение типа детерминации, который обеспечивал способ его существования и развития.

Естественный способ существования человека обеспечивался причинной детерминацией, детерминацией прошлым. Причинная детерминация — это способ преобразования структуры причины в структуру следствия. Причинная детерминация — это способ трансляции качества структуры причины на все пространство взаимодействия, но это не способ формирования нового качества. Неестественный, т.е. собственно человеческий, способ существования и развития в природной и социальной среде обеспечивался уже целевой детерминацией, которую формировал и определял сам человек как субъект деятельности. Появление человека в мире природы привело к тому, что эволюция сменилась генезисом. Адаптация сменилась историческим процессом. В политико-психологическом контексте доминирование адаптивного, приспособительного типа деятельности политических субъектов входит в противоречие с креативной, творческой необходимостью управления политическим процессом.

Итак, историческая миссия зрелого и ответственного политического субъекта может быть осуществлена за счет креативной рефлексии и целевой детерминации — способности порождать собственные возможности в результате анализа собственной истории развития и превращения ее в средство своего дальнейшего развития1.

Таким образом, качества зрелости и инфантильности соотносятся как с качествами рефлексивности и реактивности, так и с качествами креативности и адаптивности

Инвариантность проблемы инфантильности в политике обнаруживается в трудах Н. Макиавелли (1469–1527)2, Б. Грасиана (1601–1658)3, Н. Мальбранша (1638–1715)4, Дж. Мэйсона (1706– 1763)5, М.М. Щербатова (1733–1790)6, Н.М. Карамзина (1766– 1826)7, в работах многих других авторов. В начале христианской эры инфантильные нравы античных правителей описал римский

 

Бухарин С.Н., Ракитянский Н.М. Россия и Польша. С. 81–87. 2

 Макиавелли Н. Государь. Рассуждения о первой декаде Тита Ливия. О военном искусстве / Предисл., коммент. Е.И. Темнова. М.: Мысль, 1996. С. 99–105. 3

 Грасиан Б. Карманный оракул; Критикон / Пер. и коммент. Е.М. Лысенко и Л.Е. Пинского. М.: Наука, 1984. С. 5–65. 4

 Мальбранш Н. Разыскания истины / Пер. с фр. СПб., 1999. С. 469–473. 5

 Мэйсон Д. Трактат о самопознании. СПб.: Тропа Троянова, 2004. 6

Щербатов М.М. О повреждении нравов в России. URL: http://old-russian.

chat.ru/17sherb.htm 7

 Карамзин Н.М. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях. URL: http://www.hist.msu.ru/ER/Etext/karamzin.htm

писатель, историк и ученый-энциклопедист Гай Светоний Транквилл (75–160) в своем труде «Vitae XII imperatorum»1.

Классик русской экспериментальной психологии, психиатр с мировым именем В.Ф. Чиж (1855–1924), характеризуя инфантильных людей во власти, писал о таких качествах, как «господство мотивов настоящего, а не более или менее отдаленного будущего», «узость ума», «интенсивные эгоистические чувствования», «смешивание действительности с продуктами своего воображения», «обрядовое благочестие», преобладание «власти обстоятельств», «нравственное слабоумие»2.

Еще в 1907 году профессор В.Ф. Чиж предупреждал правителей: те, кто забывает «о существовании непреложных законов человеческого общества, а потому не принимает в соображение, что всякое улучшение, всякий прогресс неизбежно начинаются лишь в небольших группах лиц, которые и называются высшими классами общества. До сих пор, конечно, к величайшему нашему несчастью, не изобретено способов сразу улучшать положение всех классов общества. Свобода может быть достоянием всего народа только после того, как продолжительною историческою жизнью создан высший класс, уже привыкший пользоваться свободой»3.

По проблеме инфантильности высказывались и современники В.Ф. Чижа — Х. Ортега-и-Гассет (1855–1855) и К.Г. Юнг (1875– 1961), который назвал состояние людей в начале XX века «безмерно разросшимся и раздувшимся детским садом»4.

Х. Ортега-и-Гассет в своем фундаментальном труде «Восстание масс» («Rebelión de las Masas», 1930) дает исчерпывающую и убийственную характеристику современному типу инфантильного «баловня»: «Существо, которое в наши дни проникло всюду и всюду выказало свою варварскую суть, и в самом деле баловень человеческой истории. Баловень — это наследник, который держится исключительно как наследник… Наше наследство — цивилизация с ее удобствами, гарантиями и прочими благами.

 

Гай Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей. О знаменитых людях (фрагменты) / Пер. и прим. М.Л. Гаспарова, статья Е.М. Штаерман; отв. ред. С.Л. Утченко. М.: Наука. 1964. 2

 Чиж В.Ф. Психология злодея, властелина, фанатика. Записки психиатра / Предисл., сост., пер. инояз. текстов Н.Т. Унанянц. М.: Республика, 2001. С. 23, 29, 39–40, 119, 149, 227–228, 331. 3  Там же. С. 250. 4

 Карл Густав Юнг. URL: https://psy.systems/post/karl-gustav-yung-intervju; Щербатов М.М. О повреждении нравов в России. URL: http://old-russian.chat.

ru/17sherb.htm

 

Как мы убедились, только жизнь на широкую ногу и способна породить подобное существо со всем его вышеописанным содержимым. Это еще один живой пример того, как богатство калечит человеческую природу. Мы ошибочно полагаем, что жизнь в изобилии полней, выше и подлинней, чем жизнь в упорной борьбе с нуждой. А это не так. И тому есть причины, непреложные и архисерьезные, которые здесь не место излагать. Не вдаваясь в них, достаточно вспомнить давнюю и заигранную трагедию наследственной аристократии. Аристократ наследует, то есть присваивает, жизненные условия, которые создавал не он и существование которых не связано органически с его, и только его, жизнью. С появлением на свет он моментально и безотчетно водворяется в сердцевину своих богатств и привилегий. Внутренне его ничто с ними не роднит, поскольку они исходят не от него. Это огромный панцирный покров, пустая оболочка иной жизни, иного существа, родоначальника… Он обречен представлять собой другого, то есть не быть ни собой, ни другим. Жизнь его неумолимо теряет достоверность и становится видимостью, игрой в жизнь, и притом чужую. Изобилие, которым он вынужден владеть, отнимает у наследника его собственное предназначение, омертвляет его жизнь… от отсутствия жизненных усилий улетучивается и личность наследственного “аристократа”. Отсюда и то редкостное размягчение мозгов у родовитого потомства, и никем еще не изученный роковой удел наследственной знати — ее внутренний и трагический механизм вырождения...

И снова я с тяжелым сердцем вынужден повторить: этот новоявленный варвар с хамскими повадками — законный плод нашей цивилизации, и в особенности тех ее форм, которые возникли в XIX веке.

Можно сформулировать закон, подтвержденный палеонтологией и биогеографией: человеческая жизнь расцветала лишь тогда, когда ее растущие возможности уравновешивались теми трудностями, что она испытывала. Это справедливо и для духовного, и для физического существования»[68].

Инфантильность — традиционное свойство многих представителей наследной аристократии и дворянства. Так, князь Феликс Сумароков-Юсупов (1887–1967) прожил большую жизнь, но до смерти оставался наивным ребенком. Чтобы убедиться в этом, достаточно почитать его мемуары. Князь никогда не утруждал себя каким-либо трудом. Единственной его страстью была организация благотворительных костюмированных баловкарнавалов, на которые собирался весь свет Петербурга, а позднее — эмиграции. Это были грандиозные феерические действа. Лучшие музыканты и артисты, фейерверки, изысканные напитки и экзотические блюда развлекали гостей. Нередко сумма собранных на благотворительные цели средств уступала затратам на организацию бала. Страсть к развлечениям, карнавалам, переодеваниям прошла через всю жизнь великовозрастного ребенка. В эмиграции за несколько лет князь Юсупов потерял одно из крупнейших в мире состояний[69].

Большим ребенком был русский публицист-революционер, писатель и философ А.И. Герцен, другим он и не мог быть. Студенту физико-математического факультета Московского университета Александру Ивановичу Герцену слуга завязывал шнурки[70].

А. Кемпински пишет о том, что «инфантилизация является одной из опасностей современной цивилизации. Проблема «недозрелой личности в современной психологии и психиатрии… как представляется, отражает инфантилизирующие тенденции нашей цивилизации»[71]. Кемпински считал, что, пользуясь известным сейчас в психологии и психиатрии определением, можно было бы сказать, что в поведении наших современников выражается определенная психическая незрелость — инфантилизм. Ибо важнейшим качеством психической зрелости является рефлексия — умение объективного восприятия самого себя и способность реалистично ответить на вопрос: «Каков я?» Этот вопрос, как, впрочем, и неспособность ответить на него адекватно, типичны для молодых людей. Искусство объективного восприятия самого себя как развитие рефлексии позволяет преодолевать психологический инфантилизм[72].

В сложившейся к концу ХХ века традиции понятие «инфантильная личность» используется как противопоставление зрелой личности, качественная разница между которыми состоит в том, что поведение зрелых людей мотивировано осознанными процессами и инновационной активностью. По словам профессора

В.М. Мясищева, в мотивации поведения незрелой, инфантильной, невротической личности господствует аффект над разумом или, в более широком плане, перевес субъективной стороны сознания над объективной стороной. Отсюда становятся понятными и те черты, которые отмечаются специалистами как черты так называемого инфантилизма[73].

Инфантильность проявляется в сниженной способности контролировать эмоции и желания, в повышенной импульсивности, невыдержанности, раздражительности, в низкой стрессоустойчивости, стремлении уйти от реальности. В преобладании потребительских тенденций над творческими тенденциями, в доминировании процессов личностной дезинтеграции над процессами интеграции.

В самом широком плане проблема инфантильности имеет не только психологический, но и философский, а также религиозный характер, так как соединена с темой свободы, духовности и греха. Зрелость и реальная человеческая свобода начинаются там, где есть способность к преодолению власти порабощающих нас аффектов (страстей), т.е. всего того, что определяется понятием греха. Свобода от зависти, тщеславия, злости, ненависти, жадности, осуждения, раздражительности, подозрительности, лукавства, злопамятства, самомнения... Там, где культ «Эго», там всегда инфантильность, всегда культ инстинктов, культ аффектов и культ потребительства[74].

Культ «Эго» не является особенностью только нашего века демократии, глобализации, информации и технологий. Если в мотивационном, когнитивном, эмоциональном и поведенческом плане элиты сосредоточены на своем «хочу», то напряженные аффекты желаний и вожделений формируют у них так называемый десидеро-синдром[75], который является злокачественным проявлением крайних форм инфантилизма. Этот феномен определяется как процесс личностной диссоциации от неуемных желаний, которые не соотносятся с реальностью и не контролируются этической рефлексией.

Десидеро-синдром — это процесс и результат инверсии субъекта в объект, преобладание экстернальности над интернальностью, импульсивности над рефлексивностью, гедонизма над аскетизмом, доминирование первой сигнальной системы над второй1. Это и неадекватно завышенная самооценка, эмотивность, демонстративность, спекулятивность мышления и эскапизм. Десидеросиндром сопровождается при этом формированием непреодолимых зависимостей — аддикций, что в итоге ведет к снижению субъектности как таковой и личностной деградации2.

На собственно практическом уровне проблему диагностирования инфантильности конкретного политического субъекта мы можем решать с использованием таких концептов, как рефлексия, самодетерминация, самопроектирование, реалистичность мышления, эмоциональный статус, нравственная и волевая саморегуляция, компенсация и социально позитивная реализация, креативность и др.3

Перспективным теоретико-методологическим инструментом анализа политического субъекта с точки зрения диагностирования зрелости — инфантильности является психологический тетрабазис, который разработали академик Б.Г. Ананьев и профессор В.А. Ганзен4. Концепция тетрабазиса, опирающаяся на философские категории пространства, времени, информации и энергии, автоматически определяет число фундаментальных качеств зрелости — четыре — и наполняет их конкретным психологическим содержанием.

Первая диада: время и пространство являются объективными формами существования материи. Вторая диада: информация и энергия являются объективными условиями существования движения. Согласно этой концепции человек и «собирательная личность»5 могут быть представлены с помощью -

 

Шичко Г.А. Вторая сигнальная система и ее физиологические механизмы. Л.: Медицина, 1969. 2

 Ракитянский Н.М. Личность политика: теория и методология психологического портретирования. 2-е изд., перераб. и доп. М.: Изд-во Моск. ун-та,  2011. С. 69–71. 3

 Ракитянский Н.М. Теоретические аспекты политико-психологического анализа современного политического лидерства // Современная социальная психология: теоретические подходы и прикладные исследования. 2012. № 1 (14). С. 54–63. 4

 Ганзен В.А. Системные описания в психологии. Л., 1984. 5

 Бехтерев В.М. Объективное изучение личности. Избранные труды по психологии личности: В 2 т. Т. 2. СПб.: Алетейя, 1999. С. 90–93.

 

пространственно-временных и информационно-энергетических референций в их психологической интерпретации.

Таким образом, людей с точки зрения зрелости — инфантильности характеризуют инварианты, имеющие биполярное значение: временнáя, пространственная, информационная и энергетическая, которые соотносятся с конкретными психологическими качествами[76]. Посредством таких бинарных оппозиций мы имеем возможность в необходимой мере идентифицировать соотношение зрелости — инфантильности[77].

Время. Инфантильным людям свойственны текущие временные предпочтения: они озабочены сегодняшним днем и не загадывают на завтра. У зрелых всегда есть временная перспектива, они способны откладывать удовлетворение своих желаний или текущие, менее ценные цели во имя достижения более поздних, но более важных.

Пространство. Категория пространства соотносится с концепцией локуса контроля или «локализацией контроля волевого усилия», которая была разработана в 60-е годы XX века в США профессором психологии Дж. Роттером[78]. В соответствии с концепцией локуса контроля инфантильный человек считает, что событиями его жизни управляет нечто внешнее: удача, случай, более сильные личности или силы, неподвластные его пониманию и контролю. Он полагает, что сила обстоятельств, внешних условий и фактов сильнее его самого. В таком случае ориентация на внешние обстоятельства обозначается как экстернальность и характеризуется низким уровнем рефлексии, самодетерминации и самореализации и определяется как экстернальный (внешний) локус контроля[79].

И наоборот, установка человека на то, что поведение и его результаты программируются в основном им самим, определяется как интернальный (внутренний) локус контроля. Внутренняя открытость, глубокая осознанность «Я» коррелирует с интернальным локусом контроля и обеспечивает более высокий субъектный статус. Зрелый человек полагается на внутренние ресурсы — свои силы, возможности и собственное поведение — с приоритетом установки «все зависит от меня» и «я отвечаю за все». Такая ориентация определяется понятием интернальности, которое отражает способность и умение брать на себя ответственность и обеспечивать результативность своей деятельности.

По мнению профессора В.Г. Крысько, «экстерналов» отличают повышенная тревожность, низкий уровень стрессоустойчивости, повышенная агрессивность и негативизм. Это связано с их представлением о зависимости от внешних обстоятельств и неспособности в связи с этим управлять своей жизнью. Имеются данные о большей склонности «экстерналов» к обману, к совершению аморальных поступков.

«Интерналы» же более уверены в себе, они самостоятельны, спокойны, благожелательны и рассудительны[80].

«Экстерналы» и «интерналы» различаются и по методам трактовки социальных и политических событий и ситуаций, по навыкам получения знаний и по способности структурировать и систематизировать информацию. Так, «интерналы» терпимы к противоречиям и неясностям, предпочитают большую осведомленность в проблеме и ситуации, большую ответственность, чем «экстерналы». В отличие от «экстерналов» они способны к концептуальной рефлексии, организуют свое поведение и проектируют свою деятельность[81].

«Экстерналы» более продуктивно работают под внешним контролем. Они чаще склонны считать себя как жертвой различных объективных обстоятельств, так и жертвой различного рода интриг, зависти, коварства и происков врагов, мнимых и реальных. Им свойственны трудноразрешимые психологические проблемы, агрессивность, тревожность, они более склонны к фрустрациям и стрессам, им в большей мере, чем «интерналам», угрожает развитие неврозов[82].

Экстернальный тип политического поведения является составной частью инфантильного взаимодействия с реальностью[83].

Исходя из того, что различные по числу людей группы могут быть подвергнуты психологическому анализу посредством тех же понятий, что и отдельно взятый человек как носитель психических свойств[84], представляется возможным идентифицировать польские правящие элиты как «собирательную личность» посредством концептов «экстернальность» и «интернальность».

Рассмотрим вторую диаду: информацию и энергию как объективные условия существования движения.

Информация. Инфантильным субъектам свойственны неадекватные самооценки и уровень притязаний, зрелым присуща реалистичная самооценка. Неадекватная самооценка у инфантильных субъектов не является фактором самоконтроля, коррекции, саморегуляции и безопасности поведения. Неадекватность прогноза, ошибки в принятии решений у таких людей являются следствием односторонней оценки ситуации, требующей непосредственного удовлетворения потребностей. Из имеющихся знаний и прошлого опыта ими вычленяются только те элементы, которые могут быть использованы для подтверждения того, что цель, диктуемая этой актуальной потребностью, осуществима. Такого рода селекция прошлого опыта в сочетании с неадекватной самооценкой, не выполняющей у инфантильных личностей функций звена обратной связи, препятствует полноценному прогнозу последствий собственных действий. Они в буквальном смысле «не ведают, что творят».

Энергия. У инфантильных субъектов преобладает мотив избегания неудачи. У зрелых — мотив достижения, у них ярко выражено стремление к преодолению трудностей и проблем.

Инфантильность представителей правящих сословий и различного рода элит порождает не только буйных рокошан, но также теоретиков и практиков революций. Социалисты-утописты, французские энциклопедисты, русские декабристы и их последователи были искренними и, возможно, симпатичными людьми, но все так или иначе отличались инфантилизмом[85]. Они не различали реальность, фантазию, утопию, и, главное, они не были обременены ответственностью. Их бурная деятельность имела разрушительные последствия. Инфантилизм социальный и политический, другие ретардации развития, глупость, безответственность, авантюризм, национализм, терроризм, сотни различных психопатических проявлений будут вновь и вновь воспроизводить не только уголовную, но и политическую преступность, антропогенные катастрофы, саморазрушающее поведение во всевозможных его формах[86].

Польская шляхта и магнатерия как «собирательная личность», по академику В.М. Бехтереву, в этом плане не являются исключением. Как только шляхтичи добились всех возможных привилегий, у них пропал стимул к «взрослению» и борьбе, исчезло чувство самосохранения и ответственности. Теперь с раннего детства юные шляхтичи и аристократы «не завязывали на своей обуви шнурки», их опекали многочисленные слуги и гувернеры. Даже самые бедные шляхтичи считали для себя позором заниматься физическим трудом, торговлей и прочей «неблагородной» деятельностью. Позднее пропало желание заниматься ратным трудом.

Если у западных и восточных соседей Речи Посполитой всегда находились монархи и лидеры, способные мобилизовать элиту и общество на достижение стратегических задач национального развития, то Польша такую способность утратила. Как ребенок не может соотнести причину и следствие, честно признать свою вину за проступок, так и польская элита блокирует в своем сознании истинные причины всех бед своей родины.

Только невоспитанный и незрелый ребенок может легко отказаться от взятых накануне обязательств: от данной клятвы, принятой присяги, договоренности. Польские магнаты и шляхтичи в зависимости от ситуации и «состояний души» легко отказывались от присяги одному монарху, чтобы завтра присягнуть другому, а послезавтра подать прошение о помиловании и опять присягнуть тому, кого они уже однажды предали. Наверное, только дети любят балы и карнавалы так, как их любила польская элита. Даже в самые черные годы своей истории она не могла отказать себе в удовольствии танцевать и веселиться. Польские офицеры-аристократы вели себя как дети, собравшиеся на новогодний карнавал. В предвоенные годы даже их военная форма несет на себе печать карнавала: аксельбанты, начищенная кожа, сверкающие золотом пуговицы и эфесы сабель. Пестрая мишура к радости большого ребенка[87].

Взрослый и сильный мужчина не будет жаловаться могущественному соседу на то, что его кто-то обидел, и просить, чтобы этот сосед вернул ему отобранные обидчиком игрушки. Взрослый и сильный не станет требовать, чтобы кто-то ему «восстановил империю», а старый обидчик «попросил прощения». Взрослый не будет унижаться, умоляя разместить в его стране оккупационные войска и противоракетные комплексы. Взрослому в голову не придет придумывать, будто оккупанты изнасиловали всех женщин в его стране, чтобы потом на это жаловаться. Взрослый всегда соизмеряет желания и возможности и, начиная, например, восстание, не будет надеяться, что план мятежа возникнет сам собой и вся Европа бросится ему на помощь[88].

 

4.2.3.3. Некоторые тонкости психологии шляхетской жертвенности

За вашу и нашу свободу!

Для Польши, как и для других стран Центральной и Восточной Европы, вопрос о принадлежности к Европе как таковой и о собственной роли в ней всегда стоял весьма остро и был одним из важнейших в формировании национальной идентичности.

В Средние века понятие «Европа» было тождественно понятию «христианский мир»; в том же ключе понимали его и представители польской элиты. Такое толкование сохранялось по крайней мере до XVI–XVII веков. В этом смысле Польша воспринималась безусловно европейской страной с Х века, ведь христианство в ней укрепилось сравнительно быстро и глубоко. Немаловажно, что это изначально был именно католицизм, поэтому даже после схизмы 1054 года, когда на Западе стали возникать концепции, ограничивающие Европу только территорией юрисдикции Римской церкви, Польша, без сомнения, могла считаться Европой[89].

Польский народ органически вошел в состав западноевропейского мира. Религиозные начала католицизма, рыцарский этос, городская жизнь, просвещение, основанное на преданиях римского классицизма, — словом, все западное было принято и внутренне усвоено Польшей1. В латино-германскую семью народов Польша, единственная этнически славянская страна, вступила, добровольно приняв западноевропейскую веру и культуру за основу своей собственной, славянской жизни. Этот естественный процесс внутреннего совоплощения Польши с латино-германским или западноевропейским миром составляет сущность первой эпохи польской истории; в XIV веке Польша принадлежала уже, «всеми стихиями своими» (А.Ф. Гильфердинг), к семье западноевропейских народов.

Коль скоро польский народ всецело отдался западноевропейской жизни, «коль скоро те идеи, которые владели западным миром, идеи католицизма, рыцарства, латинской образованности вошли в кровь и плоть поляков и сделались для них высшим идеалом человечества, то нести этот идеал другим славянам, чуждавшимся его, становилось священным заветом польского народа»2.

После разделов Польши и Наполеоновских войн важным фактором ментальной идентификации стал образ «Христа народов» — нации, безвинно пострадавшей за других, преданной и растерзанной «своими»3. Хотя это не всегда говорилось буквально, под «своими», ради которых страдает Польша, подразумевалась именно Европа4. Вот как об этом высказывался А. Мицкевич: «Народные массы по всей Европе инстинктивно чувствовали, что польский вопрос — это вопрос европейский… воскресение Польши было бы ознаменованием нового политического порядка, как воскресение Христа»5.

Польский мессианизм, особая роль Польши для Европы, какой ее видели круги польской шляхетской, особенно военной и студенческой, интеллигенции, выражался знаменитым лозунгом: «За вашу и нашу свободу!» — формально, впрочем, адресованным не

Западу, а России. Характер этого мессианизма ярко описал

Орлова Е.И. Ценностная специфика рыцарского идеала и его культурные формы: Автореф. дисс. ... канд. культурологии. М., 2009. 2

 Гильфердинг А.Ф. Россия и славянство. С. 173. 3

 Domańska E. [Re]creative Myths and Constructed History. (The case of Poland) // Myth and Memory in the Construction of Community. Historical Patterns in Europe and beyond / Ed. by Bo Strath. Brussels: P.I.E. / Peter Lang, 2000. P. 255. 4

 Мочалова В.В. Миф Европы у польских романтиков // Миф Европы в литературе и культуре Польше и России. М.: Индрик, 2004. С. 135. 5  Polska refl eksja nad Europą. Wybór tekstów / Red. J. Nowak, R. Owadowska, K. Wrzesińska. Poznań; Warszawa: Instytut Slawistyki PAN, 2007. S. 140.

русский славист XIX века Александр Гильфердинг: «Сущность этой религии состояла в том, что польский народ есть новый Мессия, посланный для искупления всего рода человеческого, что он, как Мессия, страдал, был распят и погребен, и воскреснет и одолеет дух мрака, воплощенный преимущественно в России, и принесет с собою всему человечеству царство свободы и блаженства»1.

С ролью воинов, защитников западной цивилизации связан образ Польши как «форпоста» христианства, защитника Европы от «варварского востока», под которым c определенного момента имелась в виду главным образом Россия2. Об особой миссии Польши и ее великом будущем в религиозной и даже мистической форме пишут З. Красиньский3 и А. Мицкевич4. Вместе с тем глубокая амбивалентность, сочетание «мании величия» с «комплексом неполноценности» — типичная черта отношения поляков к Европе. Разумеется, не только поляков и не только в XIX веке5.

Изображение страны в качестве мирной и невинной жертвы при умалчивании таких страниц недавней истории, как жестокая пацификация украинского населения Польши и участие в фактическом разделе Чехословакии по Мюнхенскому сговору, вполне сочетается с идеей польского героизма, стойкости и непримиримости к врагам6.

Таким образом, католическо-мессианский идеализм польской нации, формировавшийся в рамках формулы польской национально-религиозной идеи: «Польша Христос среди Европейских народов», — являлся мистическим средоточием как польской национальной идентичности, так и религиозной миссионерской жертвенности7. В польской исторической литературе начала XXI века вновь звучит тема о том, что после Второй мировой войны «сформировался идеал польской жертвенности»8.

Много сказано и написано о польской жертвенности, как о лучшем, что есть у этого народа. И мы не возьмемся ставить под сомнение, тем более отрицать это качество. Но есть один весьма

Гильфердинг А.Ф. Россия и славянство. С. 185. 2

 Хорев В.А. Русский европеизм и Польша // Миф Европы в литературе и культуре Польше и России. М.: Индрик, 2004. 3

 Мочалова В.В. Миф Европы у польских романтиков. С. 141. 4

 Филатова Н. Европа в историософии А. Мицкевича и К. Бродзиньского // Миф Европы в литературе и культуре Польше и России. М.: Индрик, 2004. 5

 Чубарова В.В. Место и роль Польши в Европе глазами поляков. С. 309. 6  Там же. С. 315. 7

 Бердяев Н.А. Судьба России. М: Эксмо-Пресс, 1998. 8

Тымовский М., Кеневич Я., Хольцер Е. История Польши. М.: Весь мир, 2004.

важный аспект, о котором практически ничего не говорится, — о жертвенности шляхетских элит, которые не только управляют Польшей, но и олицетворяют ее.

В целом проблема жертвы настолько широка, сложна и специфична, что в психологии и криминологии выделен даже особый раздел — виктимология (лат. victima — жертва). Слово «жертва» заимствовано из старославянского языка, где жрьтва — суффиксное производное (ср. молитва, битва) от жрьти «приносить жертву, жертвовать», родственного литовскому gìti «благодарить», латинскому grates «благодарность», авестийскому gar — «благодарение, плата», затем — «дар в благодарность за что-л.»[90].

Это слово часто встречается в различных вариантах и словосочетаниях. Так, у автора концепции судьбоанализа профессора Л. Сонди находим: добровольная жертва, героическая жертвенность, болезненная жертвенность, жертва магии и чародеев, жертва алкоголизма, беспомощная жертва, жертва навязанной судьбы, тип жертвенного патриота и т.д.[91] Член Британской академии доктор К.С. Льюис пишет о синдроме упоения своей жертвой, об искусственной и самовлюбленной жертвенности[92].

Об этом не принято говорить, но, как ни странно, порой быть жертвой или играть роль жертвы весьма выгодно. Бывают проблемы, из-за которых мы не можем делать то, что желаем. Но бывают проблемы, которые помогают нам не делать того, чего мы не хотим. Это называется вторичной выгодой[93].

Так инфантильное стремление польской шляхты к сохранению «золотых свобод» психологически освобождало ее от решения проблем укрепления и сохранения польской государственности, давало возможность получать щедрую финансовую и политическую помощь от «завоевателей» — Австрии, Пруссии и России.

В ранних памятниках христианской богословской мысли красной нитью проходит идея о том, что нет добродетели без рассуждения. Рассуждение должно идти впереди любой добродетели. В связи с этим принято считать, что истинная жертва всегда осмысленна и добродетельна. Именно такой была жертва Христа.

Об этом не могут не знать просвещенные польские интеллектуалы. Рассматривая сущность шляхетской жертвенности, нельзя не увидеть, что она зачастую не только бездумна, но агрессивна, тщеславна, лицемерна и приносится главным образом ради узко корпоративной выгоды. Такая жертвенность, помноженная на инфантильный политический прагматизм, породила то, что известно миру из новейшей истории, — трагедию польского народа, потерявшего в мировой войне 6 000 000 граждан.

Вместе с тем, как это ни парадоксально, результаты близорукой и бездарной политики руководства накануне Второй мировой войны на долгие годы дало возможность польским элитам говорить о том, что их страна стала жертвой фашизма и коммунизма. От антигерманской риторики по соображениям политкорректности, экономической выгоды и желания вступить в НАТО вскоре отказались. Но тема «звериного оскала русского империализма» и в связи с этим польской жертвенности до сих пор остается весьма актуальной.

Думается, Л. Сонди и К. Льюис были правы, отмечая упоение польской шляхты своей жертвой, называя ее жертвенность не только искусственной и самовлюбленной, но политически, экономически и идеологически выгодной[94].

Страшные потери польского народа во Второй мировой войне современными шляхетскими идеологами трактуются как жертвенное приношение ради победы над немецким нацизмом и советским коммунизмом. Иными словами, Польша принесла непомерную сакральную жертву нацизму и коммунизму: в фашистских концлагерях и якобы в Катыни были уничтожены лучшие представители польской элиты — интеллигенция, священники, профессора, офицеры. В соответствии с этой концепцией именно Польше будто бы было уготовано сыграть основную роль в низложении нацизма и коммунизма.

Однако в этой концепции не нашлось места признанию того, что именно верхушка шляхетских элит Польши была «субъектом» такого иррационально самоубийственного жертвоприношения. Именно она бросила на поругание и уничтожение миллионы своих сограждан. Современные последователи шляхетско-сарматской исключительности со свойственным им лицемерием и цинизмом назначают одинаковым злом нацистский оккупационный режим и советских освободителей. Они не считают возможным даже упомянуть о том, что при освобождении Польши от фашистских захватчиков погибло более 600 000 солдат и офицеров Красной Армии1. И это как раз та жертва, на которую пошло руководство СССР, чтобы освободить, как тогда говорили, братский польский народ.

Искупление грехов других людей посредством жертвы праведников отражает в католическом богословии идею о сверхдолжных заслугах. Согласно этому догмату добрые дела праведников и святых, принесших божественному правосудию преизбыточное, сверхдолжное удовлетворение, образуют сокровищницу сверхдолжных заслуг, которой по милости Церкви могут воспользоваться и грешники для своего спасения. В связи с этим политический мессианизм целого народа еще более богоугодное дело, чем «искупительные жертвы» одного праведника2.

По словам А.Ф. Лосева, в основе любого мифа лежит аффективный корень, который всегда есть выражение тех или иных потребностей и стремлений. Чтобы создать миф, меньше всего надо употреблять интеллектуальные усилия. Мифическое сознание — менее всего интеллектуальное сознание3. А.Ф. Лосев писал и о том, что «миф… ни в каком смысле не есть какая-нибудь рефлексия. Он всегда некая явленность, непосредственная и наивная действительность, видимая и осязаемая изваянность жизни... В мифе нет вообще речи о рефлексии»4.

Напряженные «мифически-психологические переживания»5 ненависти шляхетских элит по отношению к России на протяжении трех веков формировали аффективно заряженные негативные мифы. Шляхетский миф жертвенности психологически и нравственно не только отравлял и отравляет его авторов и апологетов. Он определяет политику современного польского государства по отношению к восточному соседу.

Нет сомнений в том, что, будь Польша в военном, политическом, колониальном, экономическом отношении успешной страной-лидером, у нее были бы другие мифы. Миф извращенной

Тюшкевич С.А. Цена победы. URL: http://gpw.tellur.ru/page.html?r=itogi&s= price 2

 Близнеков В.Л. Катынь и Смоленск: альтернатива символа. URL: http:// www.bogoslov.ru/text/755611.html 3

 Лосев А.Ф. Диалектика мифа. С. 35–36. 4

 Там же. С. 146–147. 5  Там же. С. 37.

шляхетской жертвенности рожден в застойном аффекте неадекватности, чувствах исторической ущербности, политического лицемерия и инфантильной обиды.

Именно о таком типе политических деятелей писал Б. Грасиан в 1647 году: «Себя заполняя обидой, других наполняют досадой. Этакий недотрога нежнее зеницы ока; не тронь его ни в шутку, ни всерьез; не соринка, а ее тень застит ему белый день... Чаще это… рабы своих прихотей, ради которых на все готовы; гонор — их кумир… своими жалобами на прошлые обиды дают повод для будущих и, уповая на помощь или утешение, вызывают злорадство и даже презрение. Куда политичней выхвалять за услуги одних, дабы подзадорить других; либо твердить о любезности отсутствующих, дабы побудить к ней присутствующих, — как бы наделяя вторых щедростью первых. Муж осмотрительный не станет говорить ни о своих обидах, ни об оплошностях, но не забудет упомянуть о лестном — тем сбережет друзей и сдержит недругов»[95].

Психологический анализ обиженного субъекта находим и у А.Ф. Лосева: «Чувство обиды, чисто вербально вскрываемое в наших учебниках психологии, всегда трактуется как противоположность чувству удовольствия. Насколько условна и неверна такая психология, далекая от мифизма живого человеческого сознания, можно было бы показать на массе примеров. Многие, например, любят обижаться. Я всегда вспоминаю в этих случаях Ф. Карамазова: “Именно, именно приятно обидеться. Это вы так хорошо сказали, что я и не слыхал еще. Именно, именно я-то всю жизнь и обижался до приятности, для эстетики обижался, ибо не только приятно, да и красиво иной раз обиженным быть; — вот что вы забыли, великий старец: красиво! Это я в книжку запишу!”. В абстрактно-идеальном смысле обида есть, конечно, нечто неприятное. Но жизненно это далеко не всегда так»[96].

Шляхетское понимание и культивирование жертвенности, побуждая к негативным аффектам и блокировке рефлексии, позвол яет, таким образом, польским субъектам политики уходить от ответственности, отказываться от борьбы и сопротивления, тщеславиться, оправдывать свою политическую несостоятельность, искать и находить мифические причины неудач и поражений вне себя[97], а в итоге проектировать и, по словам Л. Сонди, бессознательно «реализовывать диалектику своей судьбы»[98].

Если обратиться к польской истории, то возникает ряд естественных вопросов. Например, можно ли считать «идеалом жертвенности» польских легионеров-наемников, участвовавших в захватнических войнах Наполеона? Можно ли считать «идеалом жертвенности» польские элиты и аристократию, которые, несмотря на неоднократную утрату своей родиной суверенитета, продолжали вести богемный образ жизни?

В феномене жертвы есть одна психологическая тонкость. По мнению петербургского лингвиста А.Н. Миронова, жертвование — это страдательное, болезненное выделение кого-чего-либо кому-чему-либо. Как часто в нашей жизни мы слышим слова, что принесенные жертвы были либо не напрасны, либо, наоборот, напрасны. Казалось бы, ничего предосудительного в них нет. Однако в Евангелии читаем следующее обращение Христа к фарисеям: «Если бы вы знали, что значит: “милости хочу, а не жертвы”, то не осудили бы невиновных» [Мф. 12:7]. Как видим, Христос указывает нам на то, что явление жертвы несет в себе опасность для нашей души[99].

В таком случае неизбежно возникает вопрос о связи жертвования с осуждением невиновных. Почему Иисус Христос указывает на эту связь? Ведь она, на первый взгляд, совсем необязательна. Для этого необходимо вникнуть в понятие милости. Значение этого слова выглядит так: доверительное великодушно-доброе, милосердное, сочувственное отношение.

А.Н. Миронов считает, что в слове «жертвование» очевидно присутствие, с одной стороны, затратности, а с другой — некой завуалированной корысти. Причем сущностное содержание затратности, как ни странно, связывается в любом случае, даже в случае требования жертвы, с ее навязыванием. Сам же факт такого навязывания автоматически превращается в сознании подателя жертвы в обязанность перед ним со стороны получателя жертвы.

Таким образом, жертвующий расценивает свой поступок как абсолютно справедливый и благородный. При этом он впадает в соблазн ожидания со стороны получателя жертвы добровольного согласия на выполнение в отношении него вполне определенных ответных действий.

Но что делать, если получатель жертвы воспринимает ее, скажем, как безвозмездный дар? Или, наоборот, недоволен тем, что его таким способом принуждают «творить добро» в ответ жертвующему? Получается, что жертвование — это навязывание кому-либо обязанности, ответственности перед кем-либо.

Любое жертвенное действие неизбежно побуждает к ответу, который должен быть соразмерен этому жертвенному действию. Поэтому, жертвуя, мы невольно готовим наше осуждение невиновного, который неизбежно не оправдывает наших суетных ожиданий.

Именно поэтому истинной жертвой в христианской традиции является анонимная, тайная, не отравленная страстями и потому смиренная жертва, когда жертвователь не вводит в смущение, искушение и соблазн «получателя» жертвы. Именно поэтому не принято говорить на каждом шагу о самопожертвовании, о принесении напрасных либо, наоборот, не напрасных жертв.

Таким образом, жертвоприношение по своей сути может быть лицемерным и корыстным, так как приносящий жертву ожидает что-то взамен, например, хорошую добычу, коммерческий успех, победу в предстоящей битве, взаимность в любви и (или), в конце концов, умиление и восхищение окружающих. При этом сама жертва может и не знать, что является жертвой, как это происходило с польским народом на протяжении веков. Неосознанная же жертвенность, собственно говоря, жертвенностью не является.

Н.А. Бердяев писал о том, что особое духовное шляхетство отравляло польскую жизнь и сыграло роковую роль в государственной судьбе. У поляка есть любовь к жесту, в том числе и к жертвенному жесту. В польской душе пафос страдания и жертвы. В польской душе чувствуется судорожное противление личности, способность к жертве и неспособность к смирению. Польская душа отравлена страстями. Может быть, поэтому шляхетская жертвенность более всего похожа на тщеславие, на стремление хорошо выглядеть в глазах окружающих, потребность в подтверждении своего превосходства, сопровождаемые желанием слышать лесть[100].

Так оправдывается, с одной стороны, безответственная политика польских правителей накануне Второй мировой войны, а с другой — «доказывается» исключительная, жертвенная роль Польши в победе над немецким нацизмом и затем над коммунизмом. С помощью такой логики создается современная шляхетская мифология, которая формирует аффективно-негативное отношение к России не только у политических элит, но и у всего польского общества.

* * *

В XVII веке естественный ход развития Речи Посполитой был блокирован сторонниками «золотых свобод». Устойчивость либеральной системы правления шляхетские элиты обеспечивали за счет продажи геополитического статуса своей страны, суверенитета и территориальной целостности государства.

Разделы Польши — это плата, которую вполне осознанно и добровольно платила шляхта за свои привилегии. В первых двух разделах Речи Посполитой 1772–1795 принимали участие четыре стороны: Австрия, Пруссия, Россия и Польша. Этот факт на протяжении веков не могут и не желают признать польские политические элиты, списывая свои беды на внешние факторы и в первую очередь на Россию.

Вступление в НАТО, настойчивые просьбы о размещении элементов ПРО — это тот же «раздел Польши», тот же торг суверенитетом, то же стремление обеспечить устойчивое существование современной польской постшляхетской элиты.

В течение столетий у политической и интеллектуальной элиты Польши складывался комплекс неполноценности. С одной стороны, это экстернальное ощущение собственного бессилия что-либо сделать, отвращение к труду, отсутствие готовности к жестоким испытаниям. С другой стороны — чувство собственного превосходства, тщеславие, аффективное переживание убежденности в своем благородстве, правоте и величии. Вот два полюса, определяющие шляхетский комплекс. Этот комплекс — следствие инфантилизма элит, который не дает им возможности объективно разобраться в причинах своих вековых проблем, что до сих пор способствует консервации периферийного статуса уже современной Польши[101].

 Анализ ментальной модели польской политической элиты позволяет выделить в ее психологическом портрете три исторически сложившиеся и в настоящее время манифестированные психологические доминанты: истероидную, психопатическую и психастеническую. Они находятся в сложном диалектическом взаимодействии, рекомбинируясь и реактивируясь при изменении внутренних и внешних политических и экономических условий.

Первые две доминанты — истероидная и психопатическая — по-прежнему играют ведущую роль, блокируя политическую субъектность польского руководства. Они определяют выраженную ментальную инфантильность национальной политической элиты, ее неумение и нежелание взаимодействовать с отрицательной обратной связью, что, в свою очередь, усугубляется аффективностью и сниженным уровнем политической рефлексии нынешних операторов власти. Истероидная и психопатическая акцентуации отрицательно коррелируют с концептуальным и стратегическим мышлением политических субъектов.

После Второй мировой войны первые две акцентуации были в известной мере скомпенсированы деятельностью коммунистической ПОРП, идеологией пролетарского интернационализма и «братских славянских народов». Они также в известной мере блокировались обязательствами членства в Варшавском договоре и СЭВ на фоне тотального противостояния двух политических систем. В этот период Польша относительно благополучно развивалась в рамках психастенической модели.

По мере ослабления влияния СССР и усиления ментальной экспансии США истероидная и психопатическая акцентуации актуализировались, что мы и наблюдали в деятельности «Солидарности» во главе с психопатическим истероидом Л. Валенсой и в настоящее время в откровенно русофобской, враждебной позиции польского руководства по отношению к России.

Реактивированные ментальные акцентуации польской политической элиты весьма профессионально и целенаправленно канализируются на восток Госдепом и спецслужбами США, вполне оправдывая политически бессубъектную, лимитрофную роль современной Польши.

В политико-психологическом плане постшляхетская элита не смогла выйти за рамки адаптивного, инфантильного способа политического существования.

Десидеро-синдром элит как злокачественное проявление крайних форм инфантилизма активируется влиянием мирового экономического порядка, основанного на интенсивном информационно-психологическом стимулировании потребления. За последние десятилетия создана мировая система агрессивной потребительской дрессировки, которая принуждает людей различного социального и политического статуса к неуемному потреблению.

Система образования, воспитания, пропаганды, сама культура рыночной цивилизации подчинены этой цели. Процесс создания «идеальных потребителей», носителей десидеро-синдрома тотален и перманентен. Этой «заразной болезни» подвержены и национальные элиты, утратившие свою ментальную идентичность. Они не желают и не могут понять, что идентичность тех, кто забыл себя, определяют другие.

Шляхта и ее наследники в XX и XXI столетиях так и не смогли овладеть креативной рефлексией и целевой детерминацией и обеспечить тем самым достойное место своей стране в геополитическом пространстве.

Более полувека назад А. Кемпински писал о героически-самоубийственной ноте как национальной особенности поляков. С той поры «героического» стало значительно меньше, истерически-суицидального — много больше. Не будем забывать и о том, что американцы еще никогда и никому не прощали «дружбы» с ними. За нее всегда приходилось платить непомерную цену.

 

[1] Labuda G. Mieszko I. Wrocław: Wyd. Ossolineum, 2002. С. 31–32.

[2] Любович Н.Н. История реформации в Польше. Кальвинисты и антитринитарии. Варшава, 1883.

[3] Пашинин А.П. Шляхта в гуситском революционном движении: Автореф. дисс. … канд. ист. наук. Саратов, 2006.

[4] Бардах Ю., Леснодорский Б., Пиетрчак М. История государства и права Польши. М.: Юрид. лит., 1980. С. 199–203.

[5] Ливанцев К.Е. Реформация в Польше // Правоведение. 1973. № 1. С. 71–79.

[6] Барт Р. Империя знаков. М., 2004.

[7] Красных В.В. Коды и эталоны культуры. С. 15.

[8] Davies N. God’s Playground: A History of Poland: In 2 vols.  Vol. 2: 1795 to the Present. New York: Columbia University Press, 1982. P. 18.

[9] Зубжицки Ж. Polonia semper fi delis? Национальная мифология, религия и политика в Польше // Государство, религия, церковь в России и за рубежом.

[10] . № 3. С. 44–78.

[11] «Пан-шляхтич в своем огороде всегда равен воеводе». Пословица.

[12] Глушковский П. Ф.В. Булгарин в русско-польских отношениях первой половины XIX века: эволюция идентичности и политических воззрений. СПб.: Алетейя, 2013.

[13] Рейтблат А.И. Фаддей Венедиктович Булгарин: идеолог, журналист, консультант секретной полиции. Статьи и материалы. М.: Новое литературное обозрение, 2016.

[14] Булгарин Ф.В. Собр. соч. URL: http://az.lib.ru/b/bulgarin_f_w/

[15] Бухарин С.Н., Ракитянский Н.М. Россия и Польша. С. 60–61.

[16] Цит. по: Górny G. w Polityce (Польша): Польша была жертвой «гибридной войны» в течение всего XVIII века. URL: https://inosmi.ru/politic/20180917/

[17] .html 3 Там же.

[18] Короленко Ц.П., Дмитриева Н.В. Основные архетипы в классических юнгианских и современных представлениях // Медицинская психология в России. 2018. T. 10. № 1.

[19] Короленко Ц.П., Дмитриева Н.В. Основные архетипы в классических юнгианских и современных представлениях.

[20] Данилевский Н.Я. Россия и Европа. С. 55.

[21] Цит. по: Лебедев С., Стельмашук С. Белорусский феномен. URL: http:// rusk.ru/st.php?idar=110165

[22] Польша и Россия в первой трети XIX века. Из истории автономного Королевства Польского 1815–1830. М.: Индрик, 2010.

[23] Как в Польше православные храмы уничтожали. URL: https://mywebs.su/ blog/history/39346/

[24] Темные пятна истории: трагедия русских в польском плену. URL: https:// topwar.ru/15303-temnye-pyatna-istorii-tragediya-russkih-v-polskom-plenu.html 4Бухарин С.Н., Ракитянский Н.М. Россия и Польша. С. 66–67.

[25] История Северной войны, 1700–1721 гг. / [И.И. Ростунов, В.А. Авдеев, М.Н. Осипова, Ю.Ф. Соколов]; отв. ред. И.И. Ростунов; АН СССР, Ин-т воен. истории М-ва обороны СССР. М.: Наука, 1987.

[26] Глазырин М.Ю. Русские землепроходцы — слава и гордость Руси. Острова Россиян (Архипелаг Туамоту). URL: https://history.wikireading.ru/379028

[27] Бухарин С.Н., Ракитянский Н.М. Польский ВМФ и колониальные проекты Второй Речи Посполитой (Исторический экскурс и политико-психологический анализ) // Информационные войны. 2010. № 2 (14). С. 44–57

[28] Мушиньский М. (Muszynski М.), Рак К. (Rak К.). IV раздел Польши URL:

https://inosmi.ru/world/20070524/234676.html

[29] Бухарин С.Н., Ракитянский Н.М. Россия и Польша. С. 69.

[30] Егоршина О. Продвинуть спичками границу. URL: // http://www.newizv.ru/ news/2008-09-23/98484/

[31] Бухарин С.Н., Ракитянский Н.М. Россия и Польша. С. 70.

[32] Павел I освободил под честное слово Костюшко. URL: // https://zen. yandex.ru/media/id/5c631ae14ae1d700aedd10ed/pavel-i-osvobodil-pod-chestnoeslovo-kosciushko-i-tot-ego-ne-obmanul-nesmotria-na-prosby-napoleona5c98c124d3cfcc00b5c32992

[33] Соловьев С. Петровские чтения. Чтение восьмое. URL: http://www.hrono.ru/ libris/sol_petr08.html

[34] Кожинов В.В. Россия. Век XX (1939–1964). Опыт беспристрастного исследования. URL: https://www.litmir.me/br/?b=15267&p=1

[35] Куняев С.Ю. Шляхта и мы. URL: https://www.litmir.me/br/?b=200878&p=1 2

 Гимн Польши, также известный как «Мазурка Домбровского» (пол. «Mazurek Dąbrowskiego»), также «Марш Домбровского» — один из официальных символов Польши, написанный, предположительно, Юзефом Выбицким в 1797 году. Первоначальное название — «Песня польских легионов в Италии» (пол. «Pieśń Legionów Polskich we Włoszech»). За пределами Польши наиболее известна первая строка — «Jeszcze Polska nie zginęła» («Еще Польша не погибла»), которую часто ошибочно принимают за польский национальный девиз.

[36] Лупанова М.Е. Польский вопрос в политике Екатерины II в начале ее царствования // Известия Самарского научного центра Российской академии наук. Т. 10, №4, 2008. С. 983–988.

[37] Кемпински А. Экзистенциальная психиатрия. М.: Совершенство, 1998. С. 169.

[38] Кушаков А.В. Пушкин и Польша. 2-е испр. и доп. изд. Тула: Приок. кн. издво, 1990. С. 86.

[39] Sarmata. URL: https://sarmata.livejournal.com/66820.html 5Кемпински А. Экзистенциальная психиатрия С. 166.

[40] Там же С. 169.

[41] Там же С. 170–171.

[42] Сабельникова Е.В., Хмелева Н.В. Инфантилизм: теоретический конструкт и операционализация // Образование и наука. 2016. № 3 (132) С. 89–105.

[43] Собчик Л.Н. Введение в психологию индивидуальности. Теория и практика психодиагностики. М.: Институт прикладной психологии, 1997 С. 90–92, 102–106.

[44] Федченков В., митр. Католики и католичество. URL: https://www.litmir.me/ br/?b=245271&p=1

[45] Оссовская М. Рыцарь и буржуа: Исследования по истории морали / Пер. с пол.; общ. ред. А.А. Гусейнова; вступ. ст. А.А. Гусейнова и К.А. Шварцман. М.:

Прогресс, 1987

[46] Березин Ф.Б, Мирошников М.П., Соколова Е.Д. Методика многостороннего исследования личности. Структура, основы интерпретации, некоторые особенности применения. М.: Фолиум, 1994.

[47] Цит. по: Куняев С.Ю. Шляхта и мы // Наш современник. 2002. № 5. URL: https://www.litmir.me/br/?b=200878&p=1

[48] Федченков В., митр. Католики и католичество. URL: https://www.litmir.me/ br/?b=245271&p=1

[49] Виноградов B.H. Дипломатия Екатерины Великой. Екатерина II и Французская Революция // Новая и новейшая история. 2001. № 6. URL: http://vivovoco.

astronet.ru/VV/PAPERS/HISTORY/VINOCAT.HTM

[50] Федченков В., митр. Католики и католичество. URL: https://www.litmir.me/ br/?b=245271&p=1

[51] Виноградов B.H. Дипломатия Екатерины Великой. URL: http://vivovoco.

astronet.ru/VV/PAPERS/HISTORY/VINOCAT.HTM

[52] Федченков В., митр. Католики и католичество. URL: https://www.litmir.me/ br/?b=245271&p=1

[53] Мицкевич А. Соч.: В 5 т. / Под. ред. Н.А. Полевого. Т. 3: Поминки; Из курса славянской литературы. 1883. [4],  С. 147–396.

[54] Siwicka D. Czy Mickiewicz umierał wesoły // Śmierć Mickiewicza. Teksty i rozmowy w Roku Mickiewiczowskim 2005. Warszawa, 2008. S. 194–199.

[55] Костомаров Н.И. Последние годы Речи Посполитой. Т. I // Исторические монографии и исследования Н. Костомарова: В 20 т.  Т. 17. СПб., 1886. См.:

О национальном характере поляков.  С. 80–82.

[56] Гачев Г.Б. Ментальности народов мира. М.: Алгоритм, Эксмо, 2008. С. 238.

[57] Федченков В., митр. Католики и католичество. URL: https://www.litmir.me/ br/?b=245271&p=1

[58] Górny G. W Polityce (Польша): Польша была жертвой «гибридной войны» в течение всего XVIII века. URL: https://inosmi.ru/politic/20180917/243257138.html 2Куняев С.Ю. Шляхта и мы. URL: https://www.litmir.me/br/?b=200878&p=1 3 Там же.

[59] Там же.

[60] Федченков В., митр. Католики и католичество. URL: https://www.litmir.me/ br/?b=245271&p=1

[61] Гильфердинг А.Ф. Россия и славянство. С. 236–238.

[62] Феномен и категория зрелости в психологии. М.: Институт психологии РАН, 2007. С. 206.

[63] Журавлёв А.Л. «Социально-психологическая зрелость»: попытка обосновать понятие // Феномен и категория зрелости в психологии. М.: Институт психологии РАН, 2007. С. 206.

[64] Журавлёв А.Л. «Социально-психологическая зрелость»: попытка обосновать понятие. С. 206–207, 209.

[65] Исаева А.Н. «Принцип оппозиций» в персонологическом познании // Психология. Журнал Высшей школы экономики. 2013. № 10 (1). С. 135–149.

[66] Агеев В.В. Деятельность как проблема психологической науки // Ученые записки СПбГИПСР. 2011. Вып. 1. Т. 15. С. 146–151.

[67] Ракитянский Н.М. Рефлексия в политике // Власть. 2003. № 9. С. 21–24.

[68] Ортега-и-Гассет Х. Избранные труды / Пер. с исп.; сост., предисл. и общ.

ред. А.М. Руткевича. 2-е изд. М.: Весь мир, 2000. С. 99 –101.

[69] Мемуары= Memoires: В двух книгах / Князь Феликс Юсупов; Первый полн.

пер. с фр. Е. Кассировой. М.: Захаров, 2004.

[70] Герцен А.И. Былое и думы. М.: Правда, 1983.

[71] Кемпински А. Экзистенциальная психиатрия. С. 100.

[72] Там же. С. 171.

[73] Мясищев В.М. Личность и неврозы. Л.: Изд-во ЛГУ, 1960.

[74] Былёв А., Ракитянский Н. От чего мы зависим. Что необходимо знать о психологии аддикта // Психология для руководителя. 2008. № 4. С. 77–83.

[75] Dēsīdero [лат.] — 1) хотеть, желать, вожделеть; <…> 5) dēsīderari — погибнуть. (см.: Ракитянский Н.М. Опыт системного анализа или размышления над книгой Е.В. Егоровой-Гантман «В тумане войны. Наступательные военные коммуникативные технологии» // Информационные войны. 2010. № 4 (16). С. 98–99).

[76] Дейнека О.С. Ценностно-мотивационные особенности представителей пол итической и бизнес-элит // Вестник политической психологии. 2001. № 1. С. 24–27.

[77] Гаврилова Ю.А., Цветкова О.Л. Бинарные оппозиции как метод анализа трансформации жизни современного человека // Понимание в коммуникации: человек в информационном пространстве: Сборник научных трудов: В 3 т.

Ярославль, 2012. С. 11–17.

[78] Чиликина И.А. Локус контроля как социально-психологическая детерминанта представлений о лидерских качествах: Автореф. дисс. … канд. психол. наук. М., 2010.

[79] Валиуллина Е.В. Локус воспринимаемого контроля и уровень прокрастинации // Концепт. 2018. № 8. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/lokusvosprinimaemogo-kontrolya-i-urove...

[80] Крысько В.Г. Социальная психология: Словарь-справочник. С. 204–205.

[81] Кондаков И.М., Нилопец М.Н. Экспериментальное исследование структуры и личностного контекста локуса контроля // Психологический журнал. 1995. № 1.

[82] Варчук Т.В., Вишневецкий К.В. Виктимология. М.: Юнити, Закон и право, 2009.

[83] Феномен и категория зрелости в психологии / Отв. ред. А.Л. Журавлёв, Е.А. Сергиенко. М.: Институт психологии РАН, 2007.

[84] Бурикова И.С., Коновалова М.А., Пушкина М.А., Юрьев А.И. Опыт психологического измерения человеческого капитала / Под науч. ред. проф. А.И. Юрьева. СПб., 2009. С. 52.

[85] Чулков Г.И. Мятежники 1825 года. М.: Соврем. проблемы, 1925.

[86] Овчинников Б.В. Сближение психологии и психиатрии на основе теории биологической эволюции //  Вестник ЮУрГУ. Сер. Психология.  2012. № 19 (278).  С. 103.

[87] Бухарин С.Н., Ракитянский Н.М. Россия и Польша. С. 95–98.

[88] Егоршина О. Продвинуть спичками границу. URL: http://www.newizv.ru/ news/2008-09-23/98484/

[89] Чубарова В.В. Место и роль Польши в Европе глазами поляков // Диалог со временем. 2014. № 49. С. 299–326.

[90] Шанский Н.М., Боброва Т.А. Этимологический словарь русского языка. М.: Прозерпина, 1994. С. 87.

[91] Сонди Л. Судьбоанализ. М.: Три квадрата, 2007. С. 188–189, 371, 382.

[92] Льюис К.С. Письма баламута. Расторжение брака / Пер. с англ. Н. Трауберг. М.: Fazenda «Дом надежды», 2005.

[93] Бухарин С.Н., Ракитянский Н.М. Россия и Польша. С. 99–101.

[94] Бухарин С.Н., Ракитянский Н.М. Россия и Польша. С. 99–101.

[95] Грасиан Б. Карманный оракул. Критикон. М.: Наука, 1984. С. 40, 30.

[96] Лосев А.Ф. Диалектика мифа. С. 37.

[97] Цыганов В.В., Бухарин С.Н. Информационные войны в бизнесе и политике.

Теория и методология. М.: Академический Проект, 2007.

[98] Сонди Л. Судьбоанализ. С. 279.

[99] Миронов А.Н. Сущностное восприятие слова. Книга первая. СПб.: Экополис и культура, 2000. С. 88–89.

[100] Бердяев Н.А. Русская и польская душа // Польская и русская душа. Варшава: Польский институт международных дел, 2003. С. 159‒163.

[101] Лыкошина Л.С. Политическая элита современной Польши // Актуальные проблемы Европы. 2017. № 2. С. 169–187.

Добавить комментарий

CAPTCHA на основе изображений