Н.М. Ракитянский «Ментальные исследования глобальных политических миров»

1.2. Сознание и менталитет в фокусе политико-психологических исследований

Проблема сознания восходит к временам Античности. Она была и остается сложнейшей и глобальной проблемой научного знания. Иллюстрируя степень этой сложности, А. Шопенгауэр в свое время метафорически назвал сознание «загвоздкой Вселенной». Сознание как одно из базовых понятий философии, психологии, социологии и политологии обозначает человеческую способность идеального воспроизведения действительности в мышлении.

В научном сообществе сознание рассматривается как высшая, свойственная только человеку и связанная с речью функция мозга, состоящая в обобщенном и целенаправленном отражении действительности, в мысленном построении деятельности и предвидении ее результатов, в разумном регулировании и самоконтроле поведения человека.

Сознание определяется как интегративное свойство психики, результат общественно-исторических условий формирования личности человека в трудовой деятельности при постоянном общении с другими людьми. Каждый человек является носителем этого уникального психического качества, в основе которого лежит осознание собственного Я.

В психологических науках проблема сознания является центральной. Представляет интерес система взглядов на феномен сознания классика отечественной психологии Л.С. Выготского (1896–1934). Он пишет о том, что сознание — это рефлексия субъектом действительности, своей деятельности, самого себя. Сознательно то, что передается в качестве раздражителя на другие системы рефлексов и вызывает в них отклик. Сознание есть как бы контакт с самим собой. Элементами сознания, его «клеточками», по Выготскому, являются словесные значения.

С.Л. Рубинштейн (1889–1960) определял сознание человека как отражение независимого от него объекта и отношение к нему субъекта. В психологическом плане сознание выступает реально, прежде всего, как процесс осознания человеком окружающего мира и самого себя.

Взгляды на проблему сознания А.Н. Леонтьева (1903–1979) продолжают линию Л.С. Выготского. Леонтьев считает, что сознание в своей непосредственности есть открывающаяся субъекту картина мира, в которую включен и он сам, и его действия, и состояния. Сознание-образ становится также сознанием-реальностью, т.е. преобразуется в модель, в которой можно мысленно действовать.

По мнению Б.Г. Ананьева (1907–1972), психическая деятельность как сознание есть динамическое соотношение чувственных и логических знаний, их система, работающая как единое целое и определяющая каждое отдельное знание. Эта работающая система есть состояние бдения человека, или, другими словами, специфически человеческая характеристика бодрствования и есть сознание. Сознание как активное отражение объективной действительности есть регулирование практической деятельности человека в окружающем его мире.

Советский и американский психолог, представитель ленинградской школы, ученик Б.Г. Ананьева и В.М. Мясищева, автор концепции фундаментальной психологической триады Л.М. Веккер (1918–2001) к исходу ХХ века делает попытку операционализировать понятие сознания. Он отмечает, что сознание представляет собой итог интеграции когнитивных, эмоциональных и регуляционно-волевых процессов.

Б.Ф. Ломов (1927–1989) в фундаментальном труде «Методологические и теоретические проблемы психологии», изданном в 1984 года, пишет о сознании как идеальной форме отражения бытия, говоря уже не столько об отражении «действительности», сколько об отражении бытия.

А.И. Юрьев в докладе «Трансформация сознания в эпоху Интернета» на международной конференции 2001 года «Информационное общество и интеллектуальные информационные технологии ХХI века» приводит 16 наиболее употребительных определений сознания человека, которые имеют скорее теоретический, нежели практический характер. Но и эти определения все вместе или каждое в отдельности не дают ответа на вопрос: что есть сознание? Автор доклада приводит примеры того, как в конце ХХ века понятие сознания постепенно исчезало из научной и житейской практики.

Научная разработка проблемы сознания продолжалась около четырех столетий, но и к началу XXI века понятие сознания остается необъятно широким и неопределенным. Оно отражает сложный системный феномен, который представляет собой обширную совокупность весьма разнородных процессов — мотивационных, мыслительных, эмоциональных, волевых, мнемических, а также процессов воображения, воспоминания, интуиции.

Определение сознания в классической науке по-прежнему сталкивается с непреодолимыми трудностями, обусловленными разнообразием подходов к этой теме. Общая проблема известных дефиниций сознания — это прямой или косвенный акцент на его полисемантизме и психологической бескачественности, т.е. на его неинформативности, невозможности концептуализировать феномен сознания, что обусловливает само сознание и его непостижимость.

В политологии и политической психологии политическое сознание рассматривается также весьма неопределенно — как совокупность психического отражения политики, как ее субъективный компонент, проявляющий себя на разных уровнях, в различных ситуациях. Например, в «Политической психологии» под ред. А.А. Деркача политическое сознание субъекта политики предстает как высшая форма развития психики и характеризует его способность системно воспринимать, понимать и оценивать ту часть реальности, которая связана с политикой, с вопросами власти и подчинения. В «Общей и прикладной политологии» под ред. В.И. Жукова политическое сознание определяется как комплекс идей, теоретических концепций, взглядов, представлений, мнений, оценочных суждений, эмоциональных состояний субъектов политических отношений. Политическое сознание является субъективным компонентом политической деятельности и политического поведения. Сферами политического сознания являются политическая наука, политическая идеология и политическая психология.

При всей многосложности проблемы сознания в настоящее время в политической психологии осуществляются попытки выработать рабочие варианты его определения. Так, в «Теории политики» под ред. Б.А. Исаева политическое сознание — это не только научные теоретические знания, но и представления, возникшие в ходе осознания повседневной жизни и т.д.

Е.Б. Шестопал считает, что политическое сознание человека включено в сложную ткань его психической деятельности в соответствии с ее законами. Политическое сознание представляет собой восприятие субъектом той части реальности, которая связана с политикой, с вопросами власти и подчинения, государства с его институтами.

А.В. Селезнева, не рассматривая сущность феномена, определяет его структуру. По ее мнению, политическое сознание личности состоит из двух слоев. Политические представления составляют верхний, относительно изменчивый под воздействием текущих социально-политических трансформаций слой. Центральное ядро политического сознания составляют политические ценности, в конечном счете определяющие отношение респондентов к власти и политике.

А.И. Юрьев во «Введении в политическую психологию», раскрывая психологическую структуру политического сознания, пишет, что сознание, будучи высшим интегратором психической жизни, выполняет эту функцию благодаря тому, что все его компоненты также выполняют функцию интеграции. Так, память объединяет в себе огромные объемы политической информации. Внимание на каждый момент времени объединяет субъекта политики с одним из объектов окружающей среды и в целом с политическим контекстом. Чувства и воля являются интегральными регуляторами политического поведения и деятельности в конкретных политических условиях. При этом память, восприятие и мышление преимущественно осуществляют функцию отражения. Внимание, чувства и воля — преимущественно функцию регулирования.

В настоящее время в области политологии, исследующей проблемы политического сознания, существуют самые разнообразные, зачастую противоречащие друг другу подходы, созданные на основе предположений, аксиом, умопостроений, предпочтений и лишь изредка — фактов. Стройной единой теории сознания, равно как и политического сознания, пока нет и не предвидится. Не имея возможности или не желая твердо «стоять на плечах» предыдущих исследователей, как это принято, например, в физике и что обеспечивает архитектонический рост научного знания, политологи и политические психологи продолжают возводить многочисленные индивидуальные строения, не связанные друг с другом.

Таким образом, в реальной практике исследований политического сознания представляется возможным использовать различные критерии, не противопоставляя их критериям других авторов. Чем более многомерной будет совокупность определений и концепций, тем глубже будет наше проникновение в сущность различных аспектов политического сознания. Политический психолог может сам определять, существует ли в арсенале самых разнообразных теорий и методологий теория, имеющая отношение к исследуемой им реальности, и если да, то какая. Он получает возможность решать, какие аспекты этой теории избрать для своего исследования политического сознания.

Между тем в начале ХХ века в науках о человеке и обществе зарождается а со второй половины столетия усиливается интерес к познанию особенностей проявления сознания различных социальных, затем и политических субъектов посредством понятия «менталитет», которое было введено в научный оборот в 1910 году французским этнологом и антропологом Л. Леви-Брюлем (1857−1939).

Первыми к изучению менталитета людей различных исторических периодов приступили создатели французской школы «Анналов», среди которых наиболее известны М. Блок (1886−1944), Л. Февр (1878−1956), Ж. Дюби (1919−1996), Р. Мандру (1924−1984), Ж. Ле Гофф (1924−2014). Л. Февр считал, что менталитет — это эволюционно и исторически сложившаяся структура, определяющая строй мыслей, чувств и поведения и формирующая систему ценностей и норм индивида или социальной группы. В их трудах менталитет и ментальность означают «умственное оснащение» той или иной социальной общности, которое позволяет ей по-своему воспринимать как окружающую среду, так и самих себя.

Глобальные проблемы и кризисы послевоенного мира порождали необходимость перехода от классического типа научного исследования, характерного для естественных наук, к более масштабному, глубокому и гибкому пониманию специфики человека как уникального культурно-исторического и политического феномена. Это потребовало расширения интерпретативного потенциала гуманитарных или неклассических подходов к изучению данного феномена, а также методологий, опирающихся на неизмеряемые, но понимаемые и интерпретируемые содержания, что привело к модернизации и расширению концептуально-понятийного поля и научного инструментария социально-политических теорий, включению в аналитический аппарат исторических, культурно-цивилизационных, религиозных, этнических, антропологических и, наконец, политико-психологических характеристик общества.

В дальнейшем концепции менталитета получили развитие в стремлении научного сообщества к новому, неклассическому осмыслению феномена коллективного и индивидуального сознания и служили инструментом в познании особенностей сознания иного. В этой связи интересно вспомнить, что по аналогичному поводу писал Г. Спенсер (1820–1903): «В основе всех правил, определяющих выбор и употребление слов, мы находим то же главное требование: сбережение внимания… Довести ум легчайшим путем до желаемого понятия есть во многих случаях единственная и во всех случаях главная цель»[1].

Г. Спенсер формулирует справедливое требование к языку научных исследований. Однако в ментальных исследованиях это требование практически невыполнимо. Здесь, во-первых, вполне уместно сослаться на толкование поэтического слова О.Э. Мандельштамом в эссе «Разговор о Данте» (1933): «Любое слово является пучком, и смысл торчит из него в разные стороны, а не устремляется в одну официальную точку». Во-вторых, вряд ли целесообразно переносить естественнонаучные закономерности в сферу такого предмета, как политическая психология, ибо в таком случае мы входим в соблазн вульгарного механистического редукционизма. В-третьих, метафорический и, следовательно, многозначный язык в изучении менталитета неизбежен.

Политические психологи осознают и учитывают тот факт, что в соответствии со сравнительно недавно установленными закономерностями чем более точен язык, тем менее полно он описывает явление. И наоборот, чем менее точен научный язык, тем полнее описывает предмет теория2.

Даже по отношению к самой точной науке — математике — эта закономерность была сформулирована в 1931 году в теореме К. Геделя (1906–1978) о неполноте теоретического знания3, а до того, еще в 1927 году, применительно к квантовой физике —

В. Гейзенбергом[2] (1901–1976) в теореме о соотношении неопределенности.

Первая теорема гласит, что человеческое познание невозможно формализовать полностью, вторая — что даже совокупностью точных теорий невозможно выразить целостность объекта изуч ения.

С теоремой К. Геделя о неполноте и принципом неопределенности В. Гейзенберга соотносится и сформулированный в 1927 году Н. Бором (1885–1962) методологический принцип дополнительности. Согласно принципу дополнительности, для воспроизведения в знаковой системе целостных явлений необходимы взаимо исключающие, «дополнительные» классы понятий, совокупность которых дает об этих явлениях исчерпывающую информацию[3]. Именно поэтому, используя неклассические подходы, а также возможности конвергенции методологического потенциала различных научных направлений в системном политологическом изуч ении феномена менталитета, мы можем ожидать позитивный результат.

Из этого следует, что концепт менталитета признан не только понятийной новацией гуманитарного знания, но и альтернативой понятиям классической рациональности, получив при этом общепризнанный междисциплинарный статус.

Здесь представляется необходимым остановиться еще на одном довольно важном аспекте — структурных построениях менталитета. Так, в понимании В.Е. Семенова менталитет и его структура — это исторически сложившееся долговременное умонастроение, единство сознательных и неосознанных ценностей, норм, установок в их когнитивном, эмоциональном и поведенческом воплощении, присущее представителям той или иной социальной общности[4].

Изучая тему политического менталитета, Е.Б. Шестопал выделяет в нем два структурных блока элементов: мотивационный — потребности, ценности, установки, чувства и познавательный — знания о политике, информированность, интерес, убеждения1.

Р.А. Лубский и Д.В. Ольшанский в свою очередь выделяют в структуре политического менталитета также два базовых компонента. Первый, содержательный план представляет собой совокупность повседневных политических представлений, ценностей и чувствований определенных социальных общностей. Второй, инструментальный — это стиль мышления, психологические установки, представления, стереотипы, механизмы идентификации, т.е. собственно «психологический инструментарий», «оснастка»2.

В.В. Можаровский в соответствии с концепцией стратегической психологии профессора А.И. Юрьева считает, что каждый тип политического менталитета как целостная система включает в себя четыре базовых психологических компонента. Это догматически обусловленное мышление, направляемая догматом воля, связанное с догматом бессознательное и определяемая догматом вера. Эти же компоненты выражают собой неизменяемые веками и непререкаемые в своих проявлениях догматические установки3.

По мнению А.И. Юрьева, в структурном плане менталитет состоит из четырех интегральных психологических феноменов, куда кроме ценностей и целей входят смысл жизни и жизненная сила человека. Кроме того, он считает менталитет инструментальным понятием: «людям придется искать внутренние резервы защиты от агрессивного внешнего мира, а теория менталитета может им в этом помочь, сделав его реальным инструментом самозащиты»4.

Задача выявления универсальной структуры понятия политического менталитета, как и проблема определения его содержания, в настоящее время также далека от решения.

Что касается проблемы соотношения понятий сознания и менталитета, то к настоящему моменту известны два основных подхода к ее пониманию. Так, одна группа авторов отождествляет

 

1

 Шестопал Е.Б. Политическая психология: Учебник для студентов вузов / Е.Б. Шестопал. 3-е изд., испр. и доп. М., 2010. С. 276. 2

 Лубский Р.А. Политический менталитет: методологические проблемы исследования. Ростов-на-Дону, 2001; Ольшанский Д.В. Основы политической психологии. М.: Деловая книга, 2001. 3

 Можаровский В.В. Психологический анализ религиозно-ментальных оснований политики: Автореф. дисс. … канд. психол. наук. СПб.: СПбУ, 2003. 4

 Юрьев А.И. Формула менталитета петербуржцев // Москва — Петербург.

Российские столицы в исторической перспективе. М.; СПб., 2003. С. 39−40, 54.

эти понятия. Согласно позиции другой группы исследователей, менталитет вовсе не идентичен общественному сознанию, а характеризует лишь его специфику. Менталитет выступает как интегральная характеристика людей, живущих в конкретной культуре, которая позволяет описать своеобразие видения этими людьми окружающего мира и специфику реагирования на него[5].

Отечественные и зарубежные исследователи акцентируют внимание на том, что понятие «менталитет» отражает систему своеобразия, совокупность особенностей сознания и веры, образ мышления, систему образов и представлений, особый способ мироощущения и мировосприятия, установки сознания, устойчивые стереотипы, специфику психологической жизни людей. Это черты, типовое поведение, культурный и поведенческий код, психический склад, «своеобразный склад ума», матрица духовной жизни, национальные особенности народов, идентичность и т.д.

Дискутируя о феномене менталитета, исследователи, так или иначе, говорят о специфике различных этносов, народов, наций, рас, религиозных конфессий, социальных слоев, поколений, классов, элит, а также о профессиональных, региональных, политических и прочих отличиях групповых и индивидуальных субъектов деятельности. Классик отечественных ментальных исследований А.Я. Гуревич считал, что понять человека в контексте социальных отношений можно путем изучения особенности, инаковости мировидения человека.

Обобщение различных подходов и многочисленных точек зрения на феномен менталитета позволяет сделать вывод о том, что менталитет как «психологическая оснастка» социальных и политических субъектов проявляется в особенностях мышления, верования, чувствования, волеизъявления, которые эксплицируются в понятиях, установках, представлениях, стереотипах, ценностях, идентичности и, наконец, в особенностях политического поведения. Перефразируя К. Юнга, можно сказать, что менталитет есть условие возможности бытия в его своеобразии и уникальности.

 

 

[1] Спенсер Г. Философия слога // Спенсер Г. Собр. соч. Т. 1. СПб., 1886. С. 77. 2

 Ракитянский Н.М. Категории сознания и менталитета в контексте феномена политической полиментальности // Политическая психология: Хрестоматия / Сост. Е.Б. Шестопал. 4-е изд., испр. и доп. М., 2018. С. 30−50. 3

 Во второй теореме о неполноте формальных систем Курт Гедель показал, что ни одна система не может доказать свою истинность, не выходя за пределы самой себя, т.е. базовый тезис, истинность которого не может доказать данная теория, данный язык, может быть доказан в рамках метатеории, метаязыка. Но эта метатеория также будет включать в свой состав ряд суждений, которые она не может доказать своими собственными средствами. Значит, мы постоянно пребываем в пространстве неопределенности. Любая научная теория включает в себя ряд суждений (утверждений), полученных ненаучным путем; это означает, что любое мышление на определенном уровне всегда аксиоматично (догматично), так как включает в себя набор положений, принимаемых на веру.

[2] Согласно этой теореме Вернера Гейзенберга, невозможно равным образом точно описать два взаимозависимых объекта микромира, например координату и импульс частицы. Если мы имеем точность в одном измерении, то она будет потеряна в другом. Философский аналог этого принципа был сформулирован в трактате Людвига Витгенштейна «О достоверности»: для того чтобы сомневаться в чем бы то ни было, нечто должно оставаться несомненным.

[3] Ракитянский Н.М. Категории сознания и менталитета. С. 30−50.

[4] Семенов В.Е. Российская полиментальность и ее выражение в культуре // Социология и общество: Тезисы I Всероссийского социологического конгресса. СПб., 2000.

[5] Дубов И.Г. Феномен менталитета: психологический анализ // Вопросы психологии. 1993. № 5. С. 20–21, 27.

Добавить комментарий

CAPTCHA на основе изображений