Н.М. Ракитянский «Ментальные исследования глобальных политических миров»

1.3. Теоретический и методологический потенциал концепта «менталитет»

 

Многочисленные на сегодняшний день теории менталитета и результаты ментальных исследований указывают на то, что само понятие менталитета является еще более многомерным, полисемантичным и аксиоматичным, нежели понятие сознания, первенство в разработке которого принадлежит Р. Декарту (1596−1650).

Только за период с 1994 по 2011 год обсуждаемая проблема стала предметом 134-х выявленных диссертационных работ[1]. В настоящее же время продолжают множиться дефиниции и концепции менталитета и ментальности, количество которых не поддается учету. Причем каждый изыскатель употребляет эти понятия в том виде и в том смысле, который кажется ему наиболее приемлемым и удобным.

Менталитет как понятие стал не только незаметно прижившейся новацией гуманитарного знания, но и альтернативой понятиям позитивистской рациональности. Сам же термин получил в мире общепризнанный междисциплинарный статус, а в нашей стране стал и в обыденной жизни таким же привычным, как и другие иностранные термины: «суверенитет», «нейтралитет», «паритет», «университет» и проч.

При относительно непродолжительной истории ментальных исследований мы открыли для себя, например, что, во-первых, ментально структурированные политические ориентации оказывают влияние на политическое поведение их носителей на индивидуальном, групповом и массовом уровне. Во-вторых, объединение людей в политические партии, союзы и сообщества происходит на основе идентичности, которая является одной из базовых ментальных конструкций. В-третьих, ментальными причинами определяются типы преобладающей политической экспансии, виды, способы и принципы отстаивания интересов в политике. В-четвертых, ментальная экспансия англо-саксонского мира, утверждающего в сфере идеологии догмат о закономерности и необходимости установления в качестве общемирового порядка либеральных ценностей, является ментальной утопией конца XX — начала XXI века. В-пятых, разрушение религиозноментальных устоев государственности приводит к тому, что политическая система может сохраняться по инерции не более срока жизни одного физического поколения[2]. В-шестых, образование государств, интеграция их в политические блоки, экономические сообщества и военные союзы осуществляется на устойчивых ментальных основаниях, модификация или разрушение которых ведет к фрустрированной идентичности субъектов политики и последующей потере ими политической субъектности[3]. Этими и другими гипотезами, находками и открытиями эвристические возможности и преимущества нового понятия не исчерпываются. Оно стало важным методологическим инструментом для перспективных разработок не только в политических науках, но и в других областях гуманитарного знания.

 Глобальные политические проблемы и кризисы послевоенного мира вызывали необходимость перехода от научного поиска, характерного для естественнонаучных дисциплин, к более гибкому, глубокому и многостороннему учету сущности человека политического во всей его сложности и противоречивости. Специалистов уже не могло удовлетворить, что за достоверный результат исследований необходимо принимать только то, что измерено, количественно выражено, эмпирически доказано и однозначно сформулировано[4]. Так, в 60-е годы ХХ века в отечественную антропологию пришло понимание того, что, как ни велика роль науки, она не раскрывает всего разнообразия и богатства социального опыта[5].

Возникла потребность в развитии объяснительного потенциала науки путем использования методологий, опирающихся на неизмеряемые, но понимаемые и интерпретируемые содержания. В свою очередь это привело к расширению концептуально-понятийного инструментария политических теорий, включению в их аналитический аппарат исторических, антропологических, этнографических, философских, религиозно-догматических и политико-психологических измерений национальных, региональных и глобальных политических миров.

Требовалась категория, отражающая специфику культуры и сознания группового и индивидуального субъекта, интегрирующая природные, социальные, политические, духовно-религиозные и психологические качества народа и конкретного человека и одновременно акцентирующая фокус исследовательского внимания на уникальности, неповторимости, самобытности и устойчивости этих феноменов. С этого, собственно говоря, и начинали классики школы «Анналов». Они считали, что менталитет отражает наличие у национально-этнических и социокультурных общностей свойственного им «умственного инструментария», «психологической оснастки», которая позволяет им по-своему воспринимать, осознавать и преображать окружающий мир и самих себя.

Обсуждение в научной литературе ментализации той или иной общности сводится, как правило, к подчеркиванию сложного сочетания природно-генетических и социально-культурных компонентов[6]. Исследуя политическую ментализацию, мы видим ее как процесс формирования базовых структур национального менталитета: преобладающих установок веры[7], политического мышления и воли[8].

Между тем в ментальных исследованиях европейских специалистов внимание акцентируется и на духовно-религиозных основаниях менталитета. Здесь мы заметим, что зарубежные ученые, так или иначе, подчеркивают значение религиозной идентичности в менталитете. Так, еще М. Блок связывал менталитет с вопросами религии и народных верований. П. Динцельбахер, видный немецкий медиевист и эксперт в области истории религии, оценивая источники изучения менталитета, полагает, что ими может быть все созданное человеком и сохранившее дух и духовную сущность своего творца. Он понимает историю менталитета как центральный аспект всемирной истории, изучающий все проявления человеческого духа1.

Дискуссии об интерпретации политического менталитета в контексте религиозной традиции свидетельствуют как о насущности данной проблемы, так и о кризисе секулярно-позитивистской парадигмы. К тому же мало кто учитывает тот факт, что современные научные направления и школы намного моложе и проще, чем мировые религиозные феномены и их теологические учения. Большинство теоретиков от науки относятся к религии как самоуверенные и дерзкие подростки к старцам, носителям мудрости тысячелетий. Видимо, по этой причине господствует подход, при котором инвариантные религиозные и ментально-догматические установки масс людей в пространстве политологического знания не изучаются и, как следствие, игнорируются, при том что религия является одной из фундаментальных констант в иерархии идентичностей и ключевым вопросом политических практик2. Несмотря на секуляризацию цивилизованного мира, монотеизм остается средоточием жизни и ценностей масс людей, количество которых измеряется миллиардами3.

В нашей стране термин «политический менталитет» как в обыденном, так и в научном толковании используется сравнительно недавно, примерно с 90-х годов XX века. Политический менталитет как проявление преобладающих субъектно-субъективных особенностей человека и общностей в сфере власти и политических отношений начинает изучаться в качестве инвариантной интегративной структуры, которая определяет специфику политического мышления и поведения. Однако вопрос о природе этой структуры остается по-прежнему спорным, он зависит от мировоззренческой позиции, теоретической ориентации и от собственно политической идентичности авторов4. Большинство экспертов единодушны в том, что объединяющим моментом, своего рода

Dinzelbacher P. Europaische Mentalitatsgeschichte / Hrsg. von  P. Dinzel bacher. Stuttgart: A. Kroner Verlag, 2008. 2

 Мчедлова М.М. Место религии в социально-политическом процессе: цивилизационные основания и современные тенденции: Автореф. дисс. … докт.

полит. наук. М., 2011. 3

 Ракитянский Н.М. Сверхсознание как фактор формирования политического менталитета // Полис. 2013. № 6. С. 49−50. 4

 Юрьев А.И. О книге профессора М.М. Решетникова «Психологические факторы развития и стагнации демократических реформ» // Информационные войны. 2013. № 3 (27). С. 92−101.

«общим знаменателем» в определении сути этого многозначного феномена являются преобладающие особенности политической культуры и политического сознания той или иной общности людей, обусловленные ее историческим развитием[9].

Вместе с тем менталитет включает в свой состав множество широких и узких тем и понятий, которые в совокупности дают многоохватную картину той или иной общности. Так, отечественные и зарубежные исследователи акцентируют внимание на том, что феномен менталитета выражается в национальном языке, проявляется в идентичности, соединенности устойчивых когнитивных особенностей и веры, образе мышления, своеобычной системе образов, представлений и умонастроений, установках сознания, специфике восприятия, стереотипах, особом способе мироощущения и мировосприятия. Это еще и самобытный психический склад, и темперамент, идеалы, мифы, традиции и обычаи, ментальные репрезентации культуры, национальные особенности народа, матрица его духовно-религиозной жизни, своеобразие мотивационной сферы, устойчивых поведенческих моделей и т.д. Посредством операционализации этих и других конструктов изучается феномен менталитета, а также проводятся сравнительные ментальные исследования.

В качестве структурных элементов менталитета рассматриваются доминирующие установки мышления, веры, воли, подсознательного и сверхсознательного[10], которые определяют характерные типы социального, правового, экономического, политического и повседневного поведения, свойственные религиозным и секулярным группам[11]. При этом указанные группы определяются доминирующим в них исторически утвердившимся вероисповеданием.

Дискутируя о феномене менталитета, исследователи, так или иначе, говорят о специфике этносов, наций, рас, социальных слоев, политических и религиозных систем и т.д. Разговор идет и о региональных, профессиональных, половозрастных и прочих различиях групповых и индивидуальных субъектов деятельности, т.е. о конкретных аспектах менталитета. Классик отечественных ментальных исследований А.Я. Гуревич считал, что понять человека в контексте социальных отношений можно путем постижения особенности, инаковости его мировидения[12].

В результате обобщения различных точек зрения представляется возможным сделать вывод о том, что менталитет как «психологическая оснастка» социальных и политических субъектов проявляется в особенностях мышления, верования, чувствования, мотивации, волеизъявления, подсознательного и сверхсознательного. Эти и другие особенности манифестируются в языке, проявляются в установках, представлениях, стереотипах, верованиях, ценностях, традициях, идентичности и, наконец, в особенностях политической деятельности и поведения.

Существует неразрывная диалектическая взаимосвязь между понятиями «менталитет» и «ментальность». Недостаточная концептуальная освоенность этих концептов в метаязыке российской науки приводит к параллельному бытованию в научном дискурсе двух терминов: менталитет и ментальность. Они вошли в понятийную сферу отечественного научно-гуманитарного знания на базе одного и того же иноязычного корня, и в настоящее время можно говорить об их семантически и функционально нераспределенном употреблении. В соответствии с определенной научной традицией, с особенностями своих научных концепций одни авторы используют термин менталитет, а другие — ментальность, причем делают это примерно в одних и тех же смыслах и в сходных контекстах употребления. Это не зависит от научной специальности автора. Но в целом в практической речевой реализации метаязыка науки мы не наблюдаем реального строгого разграничения понятий менталитетментальность[13].

Мы исходим из того, что менталитет соотносится с ментальностью так же, как и способ выражения соотносится с его содержательно-смысловым наполнением. Ментальность как содержание менталитета всегда стремится к реализации, самораскрытию, выходу вовне[14]. В этой связи нам весьма близка позиция профессора В.В. Колесова, который считал, что ментальность — это «достояние народного духа, и как таковая она — духовность»[15]. Ментальность выражается в единстве мотивационной, познавательной, эмоциональной, волевой и духовной деятельности[16]. При этом представляется возможным согласиться с В.В. Колесовым в том, что «основная единица ментальности — концепт»[17].

Принципиально важным в политологии и политической психологии является вопрос поиска и определения нематериальных оснований содержания менталитета. Так, в соответствии с догматическим принципом, центром содержания, ядром менталитета любого этноса, народа и нации является принятый ими догмат как некая истина а priori. Эта истина, принимаемая на веру в первую очередь политической и духовной элитой, со временем формирует смыслообразующие устремления, вектор мышления, воли и верований больших групп людей, программирует особенности их жизни и деятельности, воззрения, намерения, чувствования, поступки и типы деятельности.

Десятки поколений людей различного социального и политического статуса — правители, элитные группы, обыватели — опирались на догматический стержень жизни, на догмат как «утвержденность вечных истин, противостоящих всякому вещественному, временному и историческому протеканию явлений»[18].

В соответствии с догматическим принципом догмат как первичная структура априорного знания о началах мироздания и смысле человеческого существования становится основой менталитета, наполняет его содержание. Более того, догматическая система обусловливает и характер политической власти целой страны, особенности этики и права, ее экономический уклад, мораль, духовность, нравственность, саму жизнь и судьбу народов и их политических элит, государств и каждого отдельного человека.

Само догматическое мышление как матрица или инвариантная структура объединяло религиозные, а впоследствии и секулярные массы людей, которые жили в пространстве главенствующего в течение длительного времени вероисповедания как в некой гравитационной сфере. Аргументы о том, что в современном обществе в большинстве своем люди далеки от религиозности, ни о чем не говорят, ибо ментальная установка, которая зиждется на инвариантных догматических точках опоры, незримо действует в веках и тысячелетиях независимо от того, считает себя человек религиозным или нет.

Догматичность менталитета как имманентное его качество для большинства современных людей является практически невидимой и неразличимой, как, например, давление атмосферного столба, ибо она столетиями привычно воспринимается как истина а priori и не вызывает у его носителей никаких вопросов. Собственно, поэтому для мышления любого человека — носителя менталитета, — чрезвычайно сложно определить, в чем же именно состоит его догматическая обусловленность.

Здесь представляется необходимым сделать акцент на таком свойстве менталитета, как его инвариантностьвариативность[19]. Менталитет представляет собой трудноизменяемую и устойчивую в идеологическом плане обособленную метасистему. Это нечто вроде духовно-стационарного базиса существования, который позволяет человеку и общности разнообразить свое поведение, не изменяя своей онтологической сути. При этом альфой и омегой этой духовно-стационарной системы является не что иное, как вечная истина бытия. В монотеистических менталитетах она представлена в догматах. В политеистических менталитетах цивилизаций Дальнего Востока, Южной Азии и части Африканского континента она выражается в многообразных и самобытных традициях, которые утвердились в историческом времени без какого-либо обоснования своей необходимости и целесообразности и как корневые устои повседневной жизни народов также догматичны[20].

Перспективным направлением ментальных исследований является концепция политической полиментальности как отражение феномена множественности различных типов менталитетов в их сложном взаимодействии — от совместимости и индифферентности до острого противостояния[21]. Идея полиментальности имеет эвристическое и методологическое значение в изучении сложносоставных обществ и групп. Она дает возможность научного познания ментально-идентичностных координат российской реальности. Политическая полиментальность проявляется на индивидуальном, групповом, национальном и глобально-политическом уровнях.

Обращение к истории генезиса и развития понятия «менталитет» позволяет выделить в нем три основных этапа.

Первый этап — имплицитный. Он характеризуется тем, что термин «менталитет» еще не встречается в научных трудах. Исследователи пользуются такими понятиями, как «этническое сознание», «национальный характер», «душа народа», «духовный склад», «дух народа» и др.

Второй этап уже связан с введением понятия в научный оборот в начале ХХ века и последующим его широким распространением в научном сообществе, художественной литературе, публицистике и в живом разговорном языке. В этот период понятие менталитета начинает приобретать в системе гуманитарного знания интегративную функцию, играя роль своего рода собирательной силы по отношению к понятиям, отражающим самобытность и уникальность культуры различных субъектов.

Начало третьего, нынешнего этапа исследований феномена менталитета приходится на 80−90-е годы ХХ века и связано с переходом от противоборства двух идеологических систем в холодной войне к фундаментальному цивилизационному противостоянию глобальных политических миров, конфликтное взаимодействие которых проявляется в первую очередь в антагонизме их политической идентичности.

Принципиальное значение третьего этапа состоит в том, что операторы глобальной политики самонадеянно рассматривают менталитеты всех существующих в мире политических образований, включая и Россию, не только как объект изучения, но и как пластичный предмет политической модификации средствами ментально-догматической экспансии.

 

 

[1] Подробнее см.: Проблемное поле менталитета — основа историко-психологического ресурса методологии исторического познания российской цивилизации. URL: https://histrf.ru/uploads/media/default/0001/08/dd15493aeda9dcdecd79 26cb1d3b2b304eb77ad0.pdf

[2] Можаровский В.В. Критика догматического мышления и анализ религиозно-ментальных оснований политики. СПб.: ОВИЗО, 2002.

[3] Ракитянский Н.М., Зинченко М.С. Политико-психологическая динамика реисламизации Северного Кавказа // Вестн. Моск. ун-та. Сер. 12. 2014. № 2. С. 52−70.

[4] Ракитянский Н.М. Категории сознания и менталитета в контексте феномена политической полиментальности // Информационные войны. 2012. № 3 (23). С. 29−40.

[5] Кон И. К проблеме национального характера // История и психология / Под ред. Б.Ф. Поршнева. М., 1971.

[6] Бутенко А.П., Колесниченко Ю.В. Менталитет россиян и евразийство. Их сущность и общественно-политический смысл // Социологические исследования. 1996. № 5; Косов А.В. Ментальность как мировоззренческая система и компонента мифосознания // Методология и история психологии. 2007. Т. 2. Вып. 3. С. 75−90.

[7] Юрьев А.И. Психология веры // Стратегическая психология глобализации:

Психология человеческого капитала. СПб.: Logos, 2006. С. 24−26.

[8] Гачев Г. Ментальности народов мира. М.: Алгоритм, Эксмо, 2008.

[9] Ракитянский Н.М. Понятия сознания и менталитета в контексте политической психологии // Вестн. Моск. ун-та. Сер. 12. Политические науки. 2011. № 6. С. 89−103.

[10] Ракитянский Н.М. Иудейский менталитет. Политико-психологическое эссе // Вестн. Моск. ун-та. Сер. 12. 2013. № 4. С. 55−81.

[11] Лосев А.Ф. Диалектика мифа. М.: Академический проект, 2008. С. 156.

[12] Гуревич А.Я. Исторический синтез и Школа «Анналов». М., 1993.

[13] Жуковская Л.И. Семантическое наполнение концепта «менталитет / ментальность» и его языковое воплощение в современном русском языке: Дисс. … канд. филол. наук. Нижний Новгород, 2015. С. 61−68.

[14] Стратегическая психология глобализации. С. 67.

[15] Колесов В.В. Язык и ментальность. СПб., 2004. С. 8−16.

[16] Ракитянский Н. Категория менталитета в пространстве психологии веры // Вестник СПбГУ. Сер. 12. 2009. Вып. 4. С. 208−213.

[17] Колесов В.В. Язык и ментальность. С. 16.

[18] Лосев А.Ф. Диалектика мифа. С. 149−150, 152, 190.

[19] Барулин В.С. Российский человек в ХХ веке. М., 2000.

[20] Кутырёв В.А. Культура и технология: борьба миров. М., 2001. С. 98.

[21] Семенов В.Е. Типология российских менталитетов и имманентная идеология России // Вестник СПбГУ. 1997. Сер. 6. Вып. 4. С. 59−67; Он же. Российская полиментальность и социально-психологическая динамика на перепутье эпох:

Избранные научные работы (1971−2007 гг.). СПб.: Изд-во СПбГУ, 2008.

Добавить комментарий

CAPTCHA на основе изображений