Россия + ЕС = Европа

Все темы былых наших геополитических споров с Западной Европой – ушли в прошлое.

Ибо сегодня, через 60 лет после завершения второй Тридцатилетней войны 1914-1945 годов, как никогда ранее, вполне ясен ответ на тот вопрос, что задавал себе некогда Поль Валери.

В эссе «Кризис духа», написанном в послевоенном 1919 году, французский поэт вопрошал: «Превратится ли Европа в то, чем она является в действительности, то есть в маленький мыс азиатского континента? Или, всё же, она останется тем, чем она кажется, то есть: драгоценной частью нашей Земли, жемчужиной нашей сферы, мозгом обширного тела?» [1]

Наш континент – сильно изменился за прошедшее после распада Британской и Французской колониальных империй время.

На фоне обширного по территории, огромного по народонаселению, сверхмощного в промышленном и военном отношении сегодняшнего Китая, на фоне столь же экономически развитой и густонаселённой Индии, недавно ворвавшейся в ядерный клуб, – даже крупнейшие державы Европы, во времена Валери бывшие настоящими властителями мира, выглядят не самым лучшим образом. Дело не только в стремительно стареющем и даже вымирающем населении, не только в деиндустриализации экономики, но и в потере ощущения собственной внутренней правоты.

Некогда сильная и здоровая, уверенная в себе, Европа ныне изменилась: она явно не производит впечатления готовности к каким-либо подвигам.

Европа Брюсселя не желает даже вспоминать о своей былой религиозной миссии и своем религиозном и, следовательно, культурном наследии: поэтому в преамбуле проекта так называемой «Европейской конституции» не нашлось места упоминанию об этом очевидном христианском наследии.

(Трудно поверить, что в военной галерее Версальского замка до сих пор висит картина, изображающая знаменитую победу Карла Мартелла при Туре и Пуатье 732 года, когда было остановлено арабо-мусульманское вторжение во Францию: вследствие чего территория бывшей Римской империи осталась на века христианской.)

В то время как наш восточно-европейский мир, восточно-православный мир, мир той нераздельной Святой Руси, о которой говорит наш Патриарх Кирилл, уже начал возвращаться к своим истокам, мир западно-европейский всё ещё не вышел из эпохи Просвещения – с его несбыточной мечтой о создании единого, вполне однородного мирового «человечества».

И потому секулярная Европа постмодерна продолжает сопротивляться очевидной необходимости возвращения к своим корням – с целью собственного культурно-цивилизационного выживания. Она боится своих собственных гастарбайтеров – гордых сынов освободившихся от европейской опеки бывших колоний, не будучи способна интегрировать их. Неспособна – в силу своей безрелигиозности: ибо, по словам папы Бенедикта XVI, «разум, который глух к божественному и который относит религию к области субкультур, не способен вступить в диалог культур» [2]. Особенно, добавим мы, если эти другие культуры не глухи к божественному.

При всём обилии наших сегодняшних контактов с Европейским союзом, наше русское отношение к ЕС – довольно далеко от былого отношения русских образованных слоёв к Франции или Великобритании. Феномен XIX века – русская галломания или англомания – невозможен в XXI веке. Нам по-прежнему, как и во времена Достоевского, нравятся «седые камни Европы», нам внятен «и острый галльский смысл, и сумрачный германский гений», но скучная современная Европа Брюсселя не может увлечь нас по-настоящему – ничем.

Поэтому наше отношение к Брюсселю носит сегодня вполне рациональный, даже инструментальный, характер. Никакого другого отношения русских к нынешнему Евросоюзу, кроме строго прагматического, у нас быть не может.

Это не значит, что мы не желаем возможно более близких и прямых отношений с ЕС – именно этого мы и желаем, будучи в ясном уме и твёрдой памяти. Потому что в бурном море современной геополитики и геоэкономики Москва и Брюссель – восток Европы и её запад – находятся в одной лодке: нам легче выжить вместе, и этим всё сказано.

Хотя нынешний ЕС переживает серьёзный системный кризис [3], но этот кризис лишь проясняет контуры той идеи европейского единства, которая лежала в основе римской редакции европейского проекта. Ибо проект Римского договора 1957 года и проект Маастрихта – два совершенно разных пути к двум разным целям.

Мудрый европеец Джулио Тремонти, многолетний член итальянского кабинета министров, не случайно сравнил ЕС – со строительной площадкой, на которой работают строители, забывшие, что строительство объекта было начато давно и с совершенно иными целями, по иному проекту и из иных материалов. [4]

Одно дело – создать на основе однородного европейского «ядра» самостоятельного геополитического игрока – на уровне сегодняшних США и Китая. Совсем другое – расширение Евросоюза на те страны Восточной и Центральной Европы, которые никогда не были и даже не предполагали быть локомотивами европейского военно-политического и экономического развития.

У французов и немцев, как и у других участников Римского договора, есть достаточно веские основания сожалеть о забвении евробюрократами первоначальной идеи создания по-настоящему сильной и однородной Великой Европы, а не Европы большой – и слабой.

Но чем просто сожалеть об этом, не лучше ли попытаться что-то сделать? Например, попробовать ослабить влияние на принятие экономических решений в рамках ЕС – идеологических факторов, и усилить влияние одного фактора – здравого смысла. То есть, например, целью финансовой политики Единой Европы должно стать всемерное развитие её производительных возможностей, а не «стабилизация платежных балансов» (по остроумному выражению Жака Сапира) [5] в соответствии с «вашингтонским консенсусом». Действительно важной целью внешней политики Брюсселя по отношению к европейскому географическому пространству должно стать выстраивание системной взаимозависимости его с Москвой, а не потакание старым психологическим комплексам некоторых польских или литовских политиков, зарождавшихся ещё в XIX столетии, если не раньше.

Нужно осознать, что, как пелось в известной песне бурных 1960-х годов, «времена – они меняются!». И меняться должны, в том числе, и приоритеты европейской хозяйственной политики.

Известно, например, что послевоенное объединение французского и немецкого научно-промышленных потенциалов – внутри единого экономического пространства – происходило под лозунгами борьбы с так называемым государственным протекционизмом. Но сегодня слово «протекционизм» более не может использоваться в качестве либерально-рыночного жупела: после вступления в ВТО китайского государственно-экономического монстра и вследствие очевидных успехов китайской экономической экспансии в Европу, государственная поддержка и защита своего производителя должны стать для Евросоюза императивным требованием.

Сегодня о серьёзной экономической конкуренции между, например, Россией и ЕС говорить не приходится. Учитывая гораздо более высокий, по сравнению с нами, уровень развития коммерциализованных (то есть находящихся на потребительском рынке) технологий внутри ЕС, а также размер принадлежащей РФ доли в европейском импорте энергоносителей, можно говорить об отношениях взаимодополнительности наших экономик.

Конечно, русские предпочли бы гораздо более равноправный уровень такой взаимодополнительности. Особенно, если учесть уровень развития нашей науки и технологии как таковых – весьма высокий по всем мировым стандартам: до сих пор сказываются десятилетия огромных советских инвестиций в образовательную и научную инфраструктуру страны. Как известно, именно в коммерциализации технологических разработок мы сегодня катастрофически отстаём, но не в качестве нашего интеллектуального потенциала.

У современной России уже есть опыт сотрудничества с ЕС – не только в области фундаментальных исследований, но и в области, например, аэрокосмической и ядерной промышленности, в биотехнологии и биомедицине. Нам давно пора приступить к воплощению в жизнь проекта создания, международного русско-европейского – или, как минимум, франко-немецко-русского – инновационного Агентства. [6]

Вовсе не расширение доли нашего газового экспорта в Европу, и даже не получение доступа к участию в дистрибуции энергоносителей внутри ЕС, должно по-настоящему волновать Россию и её руководство.

Президент Медведев не случайно делает упор на участии в мобилизационных проектах технологического обновления – того самого, в котором мы так остро нуждаемся перед лицом соседствующей с нами China inc., и в котором России до недавнего времени, с завидным постоянством, отказывали США.

Надо сказать, что все эти вполне рациональные действия на экономическом направлении – должны сопровождаться и, не менее рациональным, всё большим сближением политических позиций России и объединённой Европы по всему спектру мировых проблем, имеющим конечной целью достижение русско-европейского единства политических действий.

Хотя это и звучит сегодня фантастически. Прежде всего, потому, что не вполне ясны взаимоотношения внутри ЕС между представителями европейского «ядра» и новоевропейской «периферии».

Но в пору столь впечатляющего роста экономической и военно-политической мощи Китая и других стран Азии, старой христианской ойкумене – странам ЕС и России – не остаётся ничего иного, кроме «стратегического партнёрства».

Если она не хочет исчезнуть в волнах второго Великого переселения народов – вполне мирного, но, тем не менее, разрушительного для социальной, культурной и хозяйственной структуры и Евросоюза, и Российской Федерации.

 

[1] См.: Valéry, Paul. La Crise de l’esprit // Variété. I et II. Paris, 1998.

[2] Речь Бенедикта XVI, произнесённая в университете Регенсбурга, называлась: «Вера и разум: университетские воспоминания и размышления». См.: Apostolische Reise Seiner Heiligkeit Papst Benedikt XVI. nach München, Altötting und Regensburg 9. bis 14. September 2006. Predigten, Ansprachen und Grußworte // Verlautbarungen des Apostolischen Stuhls, № 174, S. 83.

[3] Sapir, Jaques. La fin de l'eurolibéralisme. Paris, 2006.

[4] Tremonti, Giulio. Rischi Fatali. L'Europa vecchia, la Cina, il mercatismo suicida: come reagire. Milano, 2005.

[5] Sapir, Jaques. Op. cit., P. 177.

[6] Sapir, Jaques. Op. cit., P. 175-177.

 

Источник

Добавить комментарий

CAPTCHA на основе изображений