Урок Льва Толстого: историческая концепция графа как социально-психологическая теория

Разумные историки во все времена были озабочены нахождением в историческом процессе неких закономерностей, выведением «исторических законов» и созиданием так называемой «исторической философии», естественно базирующейся не на каком-то отдельном, «вырванном из процесса» явлении, а на общем движении всей мировой истории.

До сих пор нам представляется верным, что наука истории не должна замыкаться на себе, превращаясь в заплесневелую и непрактическую вещь, сидя в изоляции. Наоборот, выведение данных закономерностей должно наставлять нас чуть ли не ежедневно, превращая исторический поиск в нечто наподобие исследования свойств материи в физике и выведения законов природы. Таким образом, в странной теории историческая наука должна бы превратиться в более чем точную, уподобившись математике или биологии.

Сравнение с биологией в данном случае будет гораздо более верно: ибо с началом подробного разбора исторических событий стало понятно, что «сугубо практичное выведение непреложных законов» требует разрешения вполне себе абстрактных философических дилемм; «история философия» самым наилучшим образом стала не просто неточной, но более того – весьма зыбкой, превратившись чуть ли не в отдельную ветвь той самый философии (которая вряд ли признаётся наукой).

1. История как философия

Главное различие заключалось в том, что философия редко оперирует эмпирическими понятиями, концентрируясь на абстракциях, в то время как истории регулярно приходиться браться за разбор конкретных ситуаций… состыковывая их или нет с личным представлением о «ходе исторического прогресса».

Моё первоначальное сравнение с биологией не случайно: ведь и биологи, исследуя строение человеческого тела и его свойства, выходят на некое перепутье. В одной стороны, многое является точным и неоспоримым, с другой – на основании фактов лишь сам учёный может сформулировать тот самый «закон»: ведь с точки зрения абсолюта, человек – скопление веществ, которое в «нулевом варианте» может функционировать, но не может осознавать себя.

Такое вот философское перепутье встаёт и перед историками, создавшими большое количество «объективных исторических теорией», которые как малополезны практически, так и весьма спорны теоретически.

На одном из этих спорных вопросов и хотелось бы остановиться. Дело в том, что классическое противопоставление «человек – общество» находит себя и здесь. Какова роль личности в истории? Что первично: воля одного члена или совокупность интересов большинства? Является ли личность выразителем воли множества, или способна использовать это множество для себя? – подобных вопросов можно насобирать довольно много, и историки отвечали на них по-разному.

Начало «личностной теории» отследить невозможно: в глубине веков восславляли мудрых государей и бесстрашных полководцев, не задумываясь над тем, чем жило и какими помыслами (кроме славы и наживы, разумеется) направлялось войско.

А вот другая сторона монеты блеснула уже в веке XIX, с появлением знаменитого учения Карла Маркса (о главенстве экономических интересов классов, которыми отрицается роль лидера и признаётся лишь «сплочённость») и… философского воззрения графа Льва Толстого.

Все попытки отринуть роль личности в истории до этого были довольно скудны или малопонятны – так, скажем, философская концепция Гегеля о «мировом духе» или Шопенгауэра о «мировой воле» интересна в плане познания мира, но никак не может быть приложена к реальности. Марксистский метод стал первым полностью «практическим» методом исторического исследования, сформулировавшего свои «исторические законы» и обосновавшего исторический процесс как нечто целостное и неделимое.

2. Историческая концепция Льва Толстого в мировом контексте

Сравнивать неоднократно раскритикованное, странное и вместе тем художественное миропонимание великого писателя Толстого с методикой Маркса (при всех недочётах и ошибках имевшее под собой научное зерно) и другими историческими теориями было бы просто смешно. Однако мы не будем столь категоричны.

Дело в том, что традиционная беда впадения в крайности даёт и здесь о себе знать. Согласные с Толстым рьяно защищают все его воззрения, от непротивления злу до вегетарианства, а несогласные критикуют всё подряд, даже не пытаясь вычленить здравый смысл.

Сам Лев Толстой хотел, чтобы его запомнили философом – поэтому, не пытаясь подражать литературоведам и профильным специалистам, рассмотрим лишь историческую концепцию, ни в малейшей мере не интересуясь «поисками истины» попробуем найти ту самую «трезвую» идею.

На интересующую нас тему о «роли личности в истории» граф неоднократно высказывался как в романе «Война и мир», так и во многих других своих работах. В чём заключается, в «сухом остатке», его позиция?

1. «Исторические деятели» не решают ничего. Они, так сказать, лишь по стечению обстоятельств (от них самих независящему) становятся первыми в «людском потоке», преследующем свой собственный, странный интерес. Эти «исторические деятели» просто оказались наиболее удобными и наиболее тщеславными, способными на «великую глупость» (по Толстому) – думать, что они, видите ли, могут отдавать приказы и руководить целыми странами!

2. Но среди этих людей встречаются – единицами – те, кто, понимая собственную беспомощность перед лицом «людского потока», может что-то предпринять – если не будет цепляться за «тростинку» собственного мнимого могущества, а во всём следовать людям, буквально «слушая» пульс «людского потока». Таким человеком в романе «Война и мир» предстаёт Кутузов.

3. А что же сам «людской поток»? Огромная масса людей, живущая по своей природе и стремящаяся исполнять лишь свои совокупные интересы, складывающиеся из частных. Он живёт и бурлит, избирая себе «мнимых лидеров» для чисто практических целей, но – в сущности – ведь все делают лишь то, что хотят и то, что могут делать. Знаменитые парадоксы Толстого про «войну, к которой отдан приказ, но ни один солдат не взял ружьё» общеизвестны.

Из этих трёх положений и формируется его взгляд на историю. Любому видно, что теория пестрит «белыми пятнами». На вопрос, зачем же тогда эти самые люди, подчиняясь Наполеону пошли в далёкую Россию, чтобы мучить и истязать себя же, Лев Николаевич ответ даёт, прямо скажем, сомнительный.

В статье «Несколько слов по поводу книги “Война и мир”» он поясняет, что «люди запада» шли на восток, а потом «люди востока» шли на запад, повинуясь своим инстинктам и неизвестным природным законам. Судя по всему, Толстой, запутавшись в своих же измышлениях, не потрудился довести свою теорию до конца, отдалившись от истории и занявшись морально-этическими вопросами.

А нам, между тем, не следует «выплёскивать из ванны с водой и ребёнка». Потому что, если первые два положения представляются довольно нелепыми даже представителям ревизионисткой школы на западе (переосмыслявшим в конце XX века Карла Маркса, против которых выступал известный Ричард Пайпс), то третье – вовсе не лишено смысла. Конечно, если обрубить нелепое окончание про «законы человеческой природы», то ясно видно, что до социально-экономической теории Маркса – буквально несколько шагов.

Но мы пойдём слегка в другую сторону. Не захламляя текст огромным количеством имён и исследований (среди которых даже стоящих довольно много), создадим, так сказать, воображаемые полюса «научности», без мракобесия. На одном стоит более-менее разумный Маркс с социально-экономической классовой теорией. На другом – Пайпс, полагающий, что следует разделять объективные процессы (падение Западной Римской империи) и события, рождающиеся из воли группы или одного человека (Октябрьская революция 1917 года в России).

Теорию о «совокупном интересе народа», складывающемся из «частных интересов каждого», по логике, следовало бы поставить ближе к полюсу классовой теории… Но не всё так просто.

Ведь говоря о «частных интересах каждого» экономический интерес всплывает не как движущая сила, а скорее как одна из частностей. Здесь на первый план выходят некие законы человеческого устройства – малопонятное и пугающее выражение Льва Николаевича, которое можно бы для простоты заменить более понятным синонимом – законы человеческой психологии.

Причём эту же психологию можно рассматривать в ключе психологии масс (или, если угодно, классов), а можно и ключе отдельных людей. И, в принципе, нечто подобное и формулирует Ричард Пайпс, заявляя о разделении объективных процессов и случайных, рождающихся из «вероятности воли» частного человека, событий. Марксистский метод выводит на первый план некоторые психологические стремления, но завязывает их на экономических интересах: труд для себя самого, собственное обогащение и финансовая независимость, в то время как рассматриваемая нами концепция обращается ко всем психологическим интересам.

В своей сущности, за исключением некоторых у каждого индивидуальных черт, мы все мыслим если не одинаково, то – по крайней мере – в одинаковых схемах. Да, те самые индивидуальные черты и формируют особенности личности, но знаменитые психологические законы действуют для всех одинаково, от малообразованных до гениев.

Таким образом мы видим, что – отделив зёрна от плевел – философский взгляд Льва Толстого на историю может быть описан как доминирование в историческом процессе личных устремлений (будь то стремление к самореализации или обогащению), порождаемых человеческой психологий: знаменитые пирамиду Маслоу, закон Токвиля и проч. как движущая сила истории; и при этом экономическая заинтересованность может проявляться, а может и нет.

Если продолжить мысль Толстого в данном направлении, то скоро мы вполне сможет дойти и до объяснения личных порывов «исторических персонажей», причём самостоятельных, зависящих от влияния психологии масс, но и стремящихся к удовлетворению своих собственных интересов.

Это будет гораздо ближе к Ричарду Пайпсу и традиционной истории – из под радикальных строк Льва Толстого выглядывает нечто понятное и – что гораздо важнее – реальное.

3. Социально-психологическое начало

Историческая личность – правительница государств и вершительница судеб. О парадоксах, связанных с этим тезисом, упоминалось выше. Главным вопросом здесь является: насколько самостоятелен данный деятель, какова его степень зависимости от массы, им управляемой?

Есть два полюсных вариантов ответа, вспомним их в самой краткой форме.

1. Исторический деятель абсолютно свободен в своих поступках, т.к. именно его воля и его стремление движут людьми, находящимися под ним.

2. Исторический деятель абсолютно несвободен в своих поступках, т.к. полностью зависим от поддержки народной массы, способной «скинуть» его в любой момент: он пойман в клетку и обязан исполнять их чаяния.

Оба этих ответа равноценно глупы, так как рассматривают ситуацию «по модулю». Попытаемся дать ещё один ответ, базирующийся на наших выводах касательно теории графа Толстого (поучительно, кстати, что вроде бы додумавшийся до правильной точки зрения Толстой не стал придерживаться её, а сотворил позицию радикально-отрицательную позицию номер 2, чем и заслужил себе плохую славу).

Если движущей силой процессов, изначально и продолжительно, является человеческая психология, заставляющая нас заниматься, собственно, нашей жизнью, то и рациональное обоснование наших поступков стоит искать именно в нашей психологии.

Совокупность стремлений индивидуумов превращается в психологическое стремление массы: оно и творит историю. Да? Не совсем. Личный порыв, личная воля одного человека, «исторического деятеля», разве способна повернуть это стремление, слагающееся из множества желаний? И да, и нет.

Для начала следует обратиться к опыту древних государств, где «историческими деятелями» зачастую становились короли и цари, являющиеся «наместниками Бога на земле». Менталитет тех людей был таков, что, признавая божественное происхождение власти, они завязывали свои психологические устремления на правителе… и не способны были отделить интересы свои, государственные и царские.

Но под этим широким «тентом» религиозного предвосхищения таились и те самые частности: как они таятся и до сих пор. Невозможно было думать исключительно о царе, забывая при этом родной дом и его проблемы; на историческом деятеле завязывался интерес коллективный, но при этом – удивительное дело – частный всегда оставался частным.

Моменты соприкосновения коллективного и частного интересов – наиболее волнительные и пугающие моменты; Лев Толстой недоумевает: почему же образованные цивилизованные французы ринулись за Наполеоном в поход в далёкую Россию, начав варварскую войну? Их поведение ведь нельзя объяснить религиозным раболепием перед императором?.. Не находя ответа, граф и додумал свой страшный «закон человеческой природы», когда надо было всего лишь посмотреть на психологию.

Он и сам дал верный ответ (это было свойственно графу, не замечать за собой правоты) в замечательном описании сцены с молодым Ростовым, который видит императора Александра I и чувствует, что готов за него отдать всё, умереть, как и за всю Россию.

Это ли религиозное раболепие? Может быть. Но и наполеоновские солдаты чувствовали себя также перед Бонапартом! Это ли закон человеческой природы?.. Да, но не столь суровый, как кажется Толстому. Всего лишь миг осознания себя частью целого, частью коллективного интереса – мощи державы, завоевательного похода и огромного душевного порыва нации. Подобная страсть всё же в крови у человека – этим и объясняется, весьма просто, фокусировка на императоре и его властной, так как он становится не выразителем народных чаяний, а всего лишь «продвигателем» коллективной заинтересованности в «сильном и могучем государстве», в «сильном и могучем обществе».

Коллективный интерес (включающий в себя и частные экономические) замкнулся на народе Франции, и он был готов отдать жизнь за Наполеона Бонапарта, своим гением (а его талант, думаю, сегодня уже признают все) создавшего могучую Францию… и подсознательный рефлекс «встраивания в систему» сработал.

Строго говоря, всё вышесказанное можно было бы суммировать одной простой фразой: любой исторический деятель, делающий что-то, делает это с какой-то поддержкой. Он может по разному создать себе эту поддержку, его могут поддерживать отдельные группы или, наоборот, практически весь народ – но какая-то часть общества, в любом случае, будет ему опорой. На определённое время, пока его личное стремление будет отождествляться с коллективной психологической потребностью.

Таким образом (дабы не упростить ещё раз данную формулировку, доведя её до банального «cui prodest?»), подведём промежуточный итог: историческая философия графа Толстого видится нам в разумной переработке теорией о социально-психологическом начале.

4. «Воля народа»: разные революции 1917 года

По Толстому, в начале XIX века люди запада и востока пошли друг на друга походами, повинуясь своей необъяснимой стихийной природе (хотя на самом деле, как видно, виновниками всё же выступали Наполеон и Александр, но не без участия масс). Крайне интересно, каким бы образом Лев Николаевич объяснил бы события 1917 года, доживи он до этих лет?

Много трудов посвящено тем двум революциям и последующим событиям, поэтому мы не будем останавливаться на перечислении множества важных фактов, обратившись лишь к самым общим чертам.

Выход народа на улицы Петрограда в феврале 1917 года и крушение страны, не выдержавшей напряжение войной, легко объясним. Но невозможно сказать, что именно вожди того восстания были виновниками падения строя: здесь была и бездарная политика Николая II, и та же война, и... мощный психологический фактор, ставший решающим.

Если в двух словах, то усталость народа спрессовалась в импульс: десять лет до этого было нечто похожее, однако там пор удалось выпустить с помощью введения ограниченной политической свободы… Теперь же против действующей власти сплотились все: от либеральной интеллигенции, мечтающей о «крахе проклятого царизма» и «свободе слова и совести» (к слову сказать, типичный психологический фактор: рост уровня притязаний, несоизмеримый с уровнём готовности к подобной ответственности) и генералитета до крестьянства (тут же занявшегося «приватизацией земли по-своему») и пролетариата. Пусть и не все сословия и не все люди страны участвовали в данном процессе: однако молчаливое согласие большинства и выход на улицы меньшинства сдул трёхсотлетнюю монархию с престола.

Коллективный интерес сфокусировался на конкретном действии, которое гипотетически должно было служить реализации всех интересов всех частных лиц. Беда всегда заключается в том, что благ «на всех не хватит». Результатом этого психологически обусловленного порыва стала несоизмеримость с реальностью (кстати, довод в пользу того, что человек по натуре – идеалист). Фокус коллективного интереса пропал: каждый стал пытаться отхватить свой кусок. Перейдя Рубикон, частные интересы перестали быть подспорьем коллективу.

В полном соответствии с Толстовской концепцией, люди не знали, исполнять ли приказы Петроградского совета или Временного правительства, а в результате не исполняли ничьих приказов.

Это не кивок в сторону «звериной породы человека», упаси Господь – а просто наглядная иллюстрация того, как социально-психологическое единство нации вошло в противоречие с курсом государства: и родилось это противоречие, кстати, когда власть перестала обращаться со страной как со своей вотчиной, но даже не попыталась проследить эволюцию потребностей населения. Результатом стал хаос… в котором власть взяла группа людей.

На какую социальную прослойку опирались революционеры октября? Ведь, совершив вооружённый переворот и захватив власть, они не выводили на улицы сотни людей. Собственно, эти «люди с улицы» смотрели на перехват власти как на ещё один «Временного правительства». Логичным кажется вывод, что власть в стране большевики взяли не в результате разгона Временного правительства, а в результате судьбоносной ночи, когда приняли «декрет о мире» и «декрет о земле».

Прими тот съезд некие не отвечающие интересам масс положения, никто бы даже не подумал, вероятно, их исполнять… Но вот разрешение столь «животрепещущих узлов» сразу создало чувство реальности у всех социальных групп. Сделав упор на столь простые позиции, власть сразу же приобрела легитимность и некий авторитет – опять же, сугубо по закону человеческой психологии. Обрезая острые углы и отметая нюансы и сложности: власть стала властью, когда начала позиционировать себя как власть.

И уже потом, когда сформировали ВЧК, и начался «Красный террор», население оказалось психологически готово. Владимир Ленин начал формировать свою систему, которая обладала методикой исключительного психологического давления на личность. Частный интерес вновь вошёл внутрь коллективного – но уже иного, навязанного властью и нужного власти. Ленин хорошо видел границы возможного (забавно, но в теории это роднит его с толстовским Кутузовым); и когда власть после Гражданской войны вновь стала терять народную поддержку, НЭП стал новыми декретами о земле и мире.

…А потом пришёл Иосиф Сталин, и репрессивная машина стала напрямую давить на людей, подчиняя их частные интересы себе. В этом и заключается суть тоталитаризма – прямое вмешательство в человеческую психологию, её насильственное изменение. Но это уже другой вопрос.

5. Инвестиции в будущее

Как мы и заметили в начале, любая концепция исторической философии должна быть, во-первых, рационально-обоснованной и, во-вторых, применимой на практике. Тем не менее, даже учитывая всю сложность социальной психологии и сразу утверждая, что недопустимо из одной-единственной художественной мысли, пусть и имеющей под собой здравое звено, выводить науку, считаем важным показать, что собой представляют «исторические законы», которые мы можем вывести из данной теории.

Ключевой для нас сегодня, в начале XXI века, вопрос будет звучать так: изменился ли человек с тех давних пор? А если да - то в какую сторону произошло изменение?

На этот сложный вопрос нет однозначного ответа, однако – судя по всему – человеческая психология осталась такой же. Другое дело, что с изменением мира вокруг нас, изменяется и средство её выражение. С приходом «информационной эпохи» и глобальных нововведений во всех сферах жизни, от бытовой до политической, потенциал человеческого сознания и мышления может раскрываться более полно. От этого и появляется проблема «победившего общества потребления», как и многие другие проблемы современного мира.

Мы не сильно изменились со времени Льва Толстого, но вот затаённый человеческий потенциал наконец-то начинает реализовываться в полной мере. Поэтому именно сегодня значение теории о социально-психологическом начале, предположенной графом, трудно переоценить.

Вот только Толстой допускал ещё одну ошибку, бегло упоминаемую нами выше, но не подчёркнутую. А именно, он отрицал влияние личностного фактора, хотя примеры двух разных революций 1917 года и дальнейшее складывание тоталитарных систем убеждают нас в обратном. А именно – как коллективная психология способна влиять на частное лицо, так и частное лицо способно изменить психологическую установку социума.

Влияние же аппарата власти на общество неоспоримо, как и неоспоримо влияние общества на этот самый аппарат власти. Но существует кое-что нерушимое: упомянутая уже пирамида потребностей Маслоу или закон Токвиля. И, необходимо добавить, действие этих законов не всегда на практике будет рационально (как воля народа скинула царизм в 1917 году, чем сразу же навредила в первую очередь себя самой).

Человек – сложное существо, и тем сложнее мир вокруг него, тем сложнее история человечества, которую нужно изучать с позицией рационального подхода, но и иметь ввиду, что социально-психологическая подоплёка событий может быть не всегда рационально-обоснованной.

Главным уроком, который мы можем вынести из разумной части теории графа Толстого, является то, как эта теория может быть отнесена ко дню сегодняшнему. Получается весьма интересная вещь: ведь растущий процесс глобализации порождает проблемы, о которых Лев Николаевич даже подумать не мог, но верно угадывал их зародыш.

И сегодня любой разумной власти, любому разумному режиму даже не стоит пытаться быть «владыками всей земли», руководствуясь принципами безраздельного могущества. Такое, как правило, очень плохо заканчивается. С другой стороны, переложить ответственность с себя на общественный самостоятельный прогресс – значить оправдывать собственное бездействие и слабость.

Нет, сегодня тем, кто является «историческими деятелями» стоит идти от заданной графом Толстым схемы. Внимательно изучая мировую историю и историю собственных стран, делать собственные выводы и прослеживать революцию общественных отношений и общественной психологии. Разбираться в этой самой психологии общества и индивидов, не слепо следуя «гласу народа» (который может и завести в тупик), но опираться эту психологическую подоплёку, если нужно, чуть-чуть корректируя её в правильном русле; искать сами причины действий людей и «переманивать» их, создавая мотивации.

Глобальная эпоха рождает много проблем, но и предоставляет принципиально новые методы их решения. Что есть в своей сущности знаменитая американская «soft power», как не процесс влияния на психологию человека? Влияния «мягкого», исходящего не из принуждения, а из учёта базовых потребности и стремлений человека. К красоте, самореализации, удовольствию, общению, самодостаточному размышлению, определённому образу жизни…

Разве не удивителен тот факт, что человеку из «низших слоёв» гораздо проще достигнуть успеха, чем человеку обеспеченному, уже имеющему многое и привязанному к этому? Конечно же нет! Этот факт нисколько не удивителен, как и тот, что «делать революцию» в основном выходят не из-за твёрдых идеологических устремлений, не за идею, а из-за банальной психологической усталости, стремления к изменениям.

А подобное психологическое устремление, если засело глубоко в подсознание, может быть фактором гораздо более мощным, нежели всё внешнее принуждение. Поэтому высочайшим искусством власти, вопреки теории Макиавелли и прочих апологетов «сильной руки», является способность опереться на позитивные устремления социума, направив их в нужное русло, а негативные не подавлять, а изменять, преобразуя под себя.

Вероятно, мы ещё даже не вошли в эпоху действительного могущества «мягких сил», отталкивающихся от вечных психологических установок людей, но уже стоим на пороге – и в прошлом видим много примеров, развёрнутое воплощение которых мы сможем увидеть в будущем. В этом и заключается гениальное предвиденье графа Льва Толстого, который, видимо, сам даже не понял, насколько точен был в некоторой части своих размышлений.

Наступает весьма интересное время, сложное, но вместе с тем и открывающее широкий простор для осмысления как сегодняшнего дня, так и для учёбы на историческом опыте для того, чтобы выгодно его использовать сегодня. И стремление к подлинному благополучию и развитию человеческой цивилизации должно базироваться на понимании психологии этой самой цивилизации, чтобы уберечь её от ошибок. Отдавая дань этому мудрому уроку графа Толстого, сформулируем данный тезис в религиозном ключе: «бороться следует не с последствиями грехов, а с причинами их зарождения в людях».

 

Знакомьтесь: Кирилл Валерьевич Фокин – родился в 1995 году в г. Москве. На данный момент заканчивает 11-ый класс Пушкинского лицея №1500. Участвовал во многих исторических конференциях, автор заметок и статей для «Российской газеты», журнала СПбГУ и опубликованного на сайте liberty исследования «Война: от Клаузевица до Рамсфельда» (http://www.liberty.ru/Themes/Vojna-ot-Klauzevica-do-Ramsfel-da). Автор сборника художественных рассказов и повестей «Тезис», вышедшего в 2012 году в московском издательстве «Вече».

Добавить комментарий

CAPTCHA на основе изображений