Высшее проявление власти: поликратия

 

Государство существует не для того, чтобы превратить земную жизнь в рай, а для того, чтобы помешать ей окончательно превратиться в ад.

Вл. Соловьев

 

Не одно поколение пыталось понять сущность государства и, исходя из такого понимания, придать ему наиболее совершенные формы. Многие хотели вывести государственную машину на «путь истинный», а вместо этого сталкивались с неистребимым обаянием и тайной власти. В большинстве своем исследователи осмысливали государство исходя из его реальности. И мало кто позволял себе рассмотреть его исходя из «нереальности».

Значительное число теорий о государстве наталкивалось на определенный барьер в процессе логического объяснения его сущности, на какой-то «нерациональный, неразложимый, сухой остаток», что, по-видимому, и составляет непостижимую тайну власти. В истории теорий государства было немало попыток раскрыть иррациональную природу этого явления. В обобщенном виде их можно представить как учение о «положительном ничто», которое обладает рядом определенных свойств, что дает нам право судить о видовой принадлежности, причем отнимание тех или иных признаков не изменяет сущности «положительного ничто». И вместе с тем, «ничто» требует к себе эти признаки как предикат и только с ними обретает свою многогранность.

Революция посягает на «священные устои» старого общества. Она жаждет разрушить сам дух старой власти. Подчас ей удается стереть с лица земли большую часть материальных проявлений старой власти, но ей никогда не удается уничтожить саму идею власти, государственной власти. Революция – воспитанница власти. Как ни парадоксально, на первый взгляд, идея власти в своем наиболее сильном качестве присутствует в демократии, нежели в диктатуре или революции. Идея власти – не социальна, она – природна.

Человек боится единолично принимать самостоятельные решения, касающиеся значительного числа его соплеменников. Диктатуры не бывает, если общество или его часть не «уполномочивают» диктатора. Власть, также как и природа, боится хаоса. Хаос есть грех и смерть. В условиях социума - это самоуничтожение. Генезис власти – самосознание. А. Шопенгауэр, отвечая на вопрос Норвежской Академии «Возможно ли доказательство свободы человеческой воли вывести из самосознания?» пришел к выводу, что свобода воли может следовать из сознания других вещей и познавательной способности индивида. Из самосознания же вытекает несвобода. Человек ни один миг своего существования не был свободен. Самосознание немедленно наделило человека властью. Власть необходима для того, чтобы обезопасить себя от внешнего мира, чтобы удовлетворить естественные потребности не животного, но уже человека. «Всякому дана власть над своим добром», - из Библии. Эта власть, но еще не государство. Люди были обречены жить вместе и жертвовать частью этой власти для того, чтобы сохранить более существенную ее часть, и для этого появилась потребность во власти «следующего уровня», власти социума. В этом случае, государственность можно рассматривать как осознание человеком себя как части социума. Является ли это осознание величайшим открытием человечества или объективной данностью с момента появления человека? Скорее второе, иначе мы рискуем превратиться в фаталистов и излишне уповать на судьбу. Впрочем, это вопрос другого исследования.

Сейчас же нас интересует иной вопрос – что же есть власть? Существование различных подходов к пониманию сущности власти, неминуемо влечет сосуществование различных дефиниций этого явления, и каждое из множества существующих определений власти отражает ту или иную ее грань. Невозможно дать исчерпывающую дефиницию: феномен власти слишком сложен, да и каждый исследователь изучает власть с позиций, которые он считает главными, решающими.

Остановимся на наиболее общем понятии власти: «Власть - желание, способность и возможность осуществлять свою волю, воздействие на жизнедеятельность индивида или индивидуумов при помощи средств принуждения». Не власть ли дана нам в данность, а государство – всего лишь организационный механизм приведения ее в действие: насилия, подавления, авторитета, святости, соглашения и, наконец, доверия. Народная поговорка гласит: «Из народа, как из дерева, - и дубинка, и икона». И.А. Бунин добавил: «Да, в зависимости от обстоятельств, от того, кто это дерево обрабатывает: Сергий Радонежский или Емелька Пугачев». Действительно, ход исторических событий складывался так, что многое в судьбах народных зависело от личности государя, вождя, правителя, лидера.

В течение многих столетий воспитывалось чувство государственного порядка, признания власти. Путь наверх был открыт не худшему человеку, а лучшему, не тому, кто обуян страстью властвования, а тому, в ком государственная воля и разумение соединяются с чувством ответственности, кто словом и делом исповедует, что власть – его бремя. Но поднимались по лестнице власти не всегда лучшие. Оставалось, однако, убеждение: править Россией должны достойные сыны. Обратимся к словарю В.И. Даля, где власть определяется как «право, сила, воля над чем-то, свобода действий и распоряжений; начальствование управление, начальство, начальник или начальники».

На самом деле, в широком смысле власть означает господство одного лица над другим или другими лицами, возможность не только действовать самому, но и диктовать, т.е. приказывать. Так, в семье можно наблюдать власть родителей над малолетними детьми. Без власти нет государства. Она выражает право общественного целого на подчинение его частей. Власть - одно из важнейших политических понятий, характеризующих государство. Но не только его.

Человечество знает также религиозную власть, которая осуществляется боговдохновенными лицами. По отношению к ним в людях развивается трепет и почтение, желание их умилостивить или обрести их помощь и поддержку. Независимо от религий всем священнослужителям приписывается сверхъестественное влияние на людей.

Издавна считается, что власть должна быть освещена. Главная мысль Священного писания – всякая власть от Бога. В Библии мы читаем: «Жизнь и смерть во власти языка»; «Он учил их, как власть имеющий»; «Имели власть исцелять от болезней»; «Закон имеет власть над человеком»; «Или не имеем власть есть и пить?»; «Жена должна иметь знак власти»; «Обличай со всякою властию». Обоснование теории божественного происхождения власти мы находим у апостола Павла (Рим. 13:1-6). Также определялись и границы человеческой власти: «Бога надобно слушать более нежели человека» (Деян. 4:19).

Религиозную мудрость впитала в себя возникшая в недрах стихии народной жизни человеческая духовность. Русский народ считает: «Всякая власть Богу ответ дает»; «Великая власть от Господа»; «Бог дает власть тому, кому захочет»; «Всякому дана власть над своим добром»; «Гость во власти хозяина»; «Разошлась новгородская власть, разошелся и город». Справедливость, считалось в народе, вообще не человеческое дело, оно во власти Бога: «Мне отмщение, и аз воздам».

Как видим, власть начинается с отношения человека с человеком, с отношения руководителей и подчиненных. Она характеризуется способностью влиять на деятельность и поведение людей посредством механизмов (экономических, идеологических), а также с помощью традиций, авторитета, насилия. Чем поддерживается власть, государственная власть? Особыми отрядами вооруженных людей и всякого рода принудительными учреждениями. Кроме этого есть специальная группа людей, составляющая аппарат управления.

Власть появилась с возникновением человеческого общества и будет в той или иной форме сопутствовать его развитию. Власть необходима прежде всего для воспроизводства человеческого рода, жизнестойкости семьи. Семейно-родовая форма власти наблюдалась у кочевых народов России. С развитием оседлости постепенно утверждалась племенная власть. Формирование власти территориальной обусловлено необходимостью организации общественного производства, которое немыслимо без подчинения всех участников единой воле, а также потребностью регулирования социальных отношений между людьми. С появлением классов и государства кровные, родовые связи были разрушены, моральный авторитет старейшины рода сменился авторитетом публичной власти, которая отделилась от общества и встала над ним.

Отсюда следует: власть есть авторитет, обладающий возможностью подчинять своей воле, управлять или распоряжаться действиями других людей. Где существует так называемое двоевластие или многовластие, там вовсе нет государственной власти, а есть анархия, безначалие. Всякий народ достоин той власти, которую он выбирает.

Как было уже сказано, идея власти находит свое максимальное воплощение в идее демократии, доверии частных властей. Что же являет собой демократия, представляя высшее и наиболее разумное воплощение власти как таковой? Существует не один десяток различных трактовок демократии. Причем различия в них обнаруживаются даже в том случае, когда демократия рассматривается непредвзято и под одним каким-то определенным углом зрения, например, как система «правления народа». Предпринятое Дэвидом Хелдом ('Models of Democracy', Oxford, 1987) обобщение подобных аналитических трактовок «правления народа» дало девять базовых моделей, некоторые из которых образуют качественно различные версии. Большинство людей полагают, что демократия - это «говорить то, что думаешь», свобода выбора, равенство людей независимо от постов, справедливые отношения между людьми, «когда наверху слушают, что говорят внизу», власть народа, «когда люди объединяются и помогают друг другу», «возможность делать то, что тебе нравится».

Но как рассмотреть одновременно разные модели «правления народа» и соответствующие политические режимы, различные типы политических систем и культур, способы мировосприятия и организации политической жизни? Что же было демократией для народов разных времен и стран?

На древнейшем этапе развития человечества прообразом власти народа стала власть рода или родовая (непосредственная, военная) демократия. Политические системы и процессы эпохи архаики тяготеют к закрытости, предзаданности. Идеал этих политических систем – автократия (самодержавие) с господством единого и гомогенного этоса. Они вырастают прямо из родовой демократии и достаточно органично трансформируются в деспотию. Автократия по существу и есть неразделенность непосредственной родовой демократии и деспотии.

Соединение родов на основе принципа синойкизма (сожития) и прерастание деспотий, а также союзов полисов в империи знаменует переход к следующей политической эпохе, которую обычно именуют промежуточной (имеется в виду ее положение между архаикой и современностью). Здесь уже в условиях эллинского полиса возникает само понятие демократии. Это не означает, конечно, что вне античного полиса никакой демократии не было. Родовая демократия предыдущей эпохи трансформировалась в связи с общим характером политической организации новой эпохи. Свойственные ей политические системы и процессы характеризуются открытостью. Они тяготеют к выдвижению универсальных целей, нередко эсхатологических, толкающих их к экспансии, к расширению своей гегемонии. Правление рода распространяется на чужую, «варварскую» среду и начинает принимать черты политического режима, подкрепленного законом, равно обязательного для всех свободных граждан. От непосредственной демократии осуществляется переход к различным формам опосредованного правления.

На протяжении этой эпохи происходит дифференциация, усложнение политических систем. От перезревших, разбухших деспотий осуществляется переход к протоимпериям, держащимся силой вооруженной руки. Начинает вырисовываться пространство горизонтальной империи, политического режима из властного центра. Это пространство постепенно заполняется коммуникационными сетями. Возникает бюрократия, регулярный и упорядоченный сбор налогов, архивы, письменная кодификация законов и установлений, судопроизводство и т.п. Ключевым моментом дифференциации различных субсистем становится разделение сакрального и мирского порядков. На этой основе институционализируется религия, возникают храмовые и жреческие организации, наконец, мощные централизованные религиозные культы империй. Первоначально имперские культы эклектичны, затем они консолидируются. Империя укрепляется за счет дополнения своей горизонтальной составляющей еще и вертикальной опоры. Наконец возникают вертикально-горизонтальные империи или теократии. Однако это происходит уже в постантичный период, после того, как политическая культура промежуточной эпохи была существенно обогащена в так называемых «питомниках» - в эллинском полисе и в ветхозаветном Израиле. Античная Эллада дала Европе, а тем самым и миру формализацию гражданских (полисных) отношений и субъекта этих отношений - гражданина (политеса). Обретение индивидуумом самостоятельных политических ролей происходит, так или иначе, в более или менее отчетливых формах фактически повсеместно на протяжении промежуточной эпохи. Очевидным и закономерным этапом имперского развития, экспансии становится эмансипация политической личности - хотя бы через образование вольного пограничья, разбойничью или пиратскую вольницу. Не столь резко, но зато более основательно становление политической личности проявляется в рамках полиса. Отчасти это можно отметить уже на Древнем Востоке от Шумера до Финикии. Однако именно в Греции получили вполне последовательное и достаточно рациональное выражение взаимообратимые права и обязанности гражданина, сформировалось и облеклось в юридическую форму понятие гражданства, углубленное и классически разработанное в римском праве.

Развития политическая жизнь позволила эллинским мыслителям отчетливо определить ряд идеальных типов политического устройства. Отталкивались они при этом от факта изменчивости и устойчивости политической организации полиса. Платон в "Политее" намечает ступени деградации идеального полиса - тимократия (власть чести или цензовая демократия), олигархия, демократия, тирания. Затем в "Политике" Платон вводит две триады - благополучных или, как бы сказали современные политологи функциональных способов правления (монархия, аристократия, демократия - законные) и неблагополучных или дисфункциональных способов правления (тирания, олигархия, демократия - беззаконные). Эту схему существенно уточняет и развивает Аристотель, который вводит дополнительные характеристики некоторых разновидностей базовых форм правления, в частности, демократии, а главное - формулирует идею политеи как особой смешенной формы правления. Полития при этом самым очевидным образом оказывается связана с демократией. В какой-то степени это можно объяснить тем, что само понятие народ, демос было для Аристотеля и его соотечественников многозначным. Этим словом обозначалось и народонаселение в целом, и простонародье, и, что особенно важно, базовая политическая единица полиса, функциональный эквивалент и фактическая замена прежнего рода. Соответственно возникают «разные» демократии: власть всех, власть простонародного большинства, власть формально организованных граждан. При этом Аристотель различает два типа политического равенства: количественное или распределительное и «равенство по чести». Принципиальное значение в этой связи получила разработка гражданской равноправности (изополитии), реализуемой через равенство перед законом (изономия) и равенство в праве на законодательную инициативу (изогория).

Любая идеальная модель, в том числе и различные демократические модели, сами по себе, как считал Аристотель, очень опасны своей односторонностью, высокой вероятностью сбоев. Отсюда его предпочтение смешанных форм правления или политеи. На практике такое сбалансирование обеспечивалось уравновешиванием воли большинства в народном собрании, верховенства закона через самостоятельную систему судопроизводства и, наконец, особый институт «графе параномон» (обжалования законности). Дополнительном сдерживающим элементом был также остракизм.

Происходившее на протяжении всей промежуточной эпохи укрупнение политических образований было немыслимо без все более активного использования договорных отношений. Этот феномен также наблюдается повсюду. Однако наиболее четкое выражение в контексте ключевой дифференциации сакрального и мирского порядков договорной принцип получил в виде Завета (ковенанта) между избранным народом и Богом. В качестве универсального принципа он был воспринят и распространен христианскими и мусульманскими теократиями, которые во многих отношениях использовали опыт ветхозаветной прототеократии.

Западноевропейский христианский мир осуществил еще одну важную новацию - создал политический порядок, который можно было бы охарактеризовать как вертикальную империю. Хотя, блестящая попытка Карла Великого объединить весь западно-христианский мир была далека от завершения. Еще менее убедительны усилия властителей Священной Римской империи. В горизонтальном разрезе западный христианский мир в течение столетий представлял собой пространство политической раздробленности. Однако вертикальная составляющая империи была в полной мере сохранена и даже укреплена. И дело здесь не только и не столько в роли католичества и папского престола, сколько в том, что на протяжении веков как безусловная политическая реальность воспринимался «imperium», унаследованная от Рима общая и высшая всеевропейская (всехристанская или католическая) власть, «мистическое тело», по определению средневековых юристов, которое в то же время было отправным моментом, источником построения политического и правового порядка в каждом отдельном королевстве, княжестве или городской коммуне. Соответствующий монарх или республика как бы брали на себя временное осуществление «империума» в своих пределах.

Существование вертикальной империи позволило осуществить длительную проработку и вызревание гражданской культуры (частного права) и норм «общественного договора» (правового процесса) в рамках корпоративных и территориальных автономий. Этот длительный и порой весьма болезненный процесс как раз и позволил Западной Европе в политическом отношении подготовиться к переходу в эпоху современности.

Переход к современной эпохе в политике связан со становлением суверенитета – окончательным разделением «империума» на ряд суверенитетов. Абсолютистские королевства стали важным двигателем этого процесса. Распад единого сакрального порядка в результате Реформации, утверждение принципа «чья земля, того и вера» позволили ряду монархов претендовать на соединение в своих руках и горизонтальной, и вертикальной составляющей политической организации, на абсолютную власть в своих территориальных политических системах, которые одновременно являли собой и последние империи, и первые нации-государства.

Современная эпоха характеризуется созданием принципиально нового типа политических систем - суверенных территориальных государств или так называемых наций-государств. Возникает единая национальная территория. Самоопределение осуществляется, прежде всего, за счет установления границ, в то же время перегородки между внутренними территориями, между сословиями и корпорациями становятся прозрачными и проницаемыми. Возникает единое гражданское общество, а вместе с ним и масса граждан. Прежние сословные и корпоративные привилегии и свободы становятся «естественными» правами человека и гражданскими, политическими свободами, появляются новые элементы-создатели политических систем: территориальные границы и однородный правовой режим внутри них, соотечественники и национальное гражданство.

Нации-государства как бы замыкаются в себе, но это квази-замкнутость принципиально отличается от замкнутости архаичных систем. Там в расчет принимался только внутренний порядок, покоящийся на родовом этосе. Внешний мир был чужд по определению: и враги и друзья были равно «гостями», чужаками. Здесь четкая, юридически значимая граница позволяет рационально организовать взаимоотношения политической системы и среды, отчетливо различить не только своих и чужих, но и своих среди чужих, чужих среди своих, т.е. врагов, соперников, попутчиков, союзников, друзей, что создает основу для формирования целой гаммы разнообразных и рационально организованных отношений с внешним миром. Так возникает самостоятельная область внешней политики, противостоящая внутренней, но в то же время разделяющая с ней общие системные характеристики.

Благодаря отчетливому оформлению суверенитета, различению внешней и внутренней политики начинает складываться система международных отношений. Возникает так называемая Вестфальская система, а за ней и последующие поколения международных политических систем. Важно отметить, что образование международных политических систем закономерно связано с появлением территориальных наций-государств, обладающих суверенитетом.

Процесс консолидации политических систем эпохи современности (модерна) принято называть политической модернизацией. Этот процесс проявляется по-разному. Трудно назвать страну, где бы этот процесс шел совершенно равномерно и без сбоев. Пожалуй, наиболее гладким этот процесс был в Англии. Можно сказать, что этот процесс в целом существенно не прерывался и в примыкающих к ней областях Западной и Северной Европы. Однако опоясывающее эту зону полукольцо европейских владений Габсбургов и в значительной мере совпадающих территорий так называемого «второго издания крепостничества» стало регионом, где процесс не только пошел вспять, но стала воспроизводиться прежняя европейская раздробленность без уже невозможной вертикали.

Вовлечение в процесс модернизации все новых и новых геополитических пространств, столкновение модернизаторских и контрмодернизаторских тенденций, различная степень исчерпанности (проработанности) наследия промежуточной эпохи различными политическими системами – все это привело к тому, что темпы и глубина модернизации оказались различными в отдельных частях мира и даже Европы. Постепенной модернизации британского типа оказались противопоставлены ее более или менее форсированные версии, отличающиеся индивидуальным своеобразием.

В условиях форсированной модернизации возникает искушение просто отбросить старые, «отжившие» политические структуры и заменить их новыми. В результате новые структуры несут как бы двойную нагрузку: осуществляют те функции, к которым они предназначены, и те, которые осуществлялись разрушенными структурами, но о которых система «помнит». Получается своеобразное явление дедифференциации. Дедифференцированные и недифференцированные политические структуры современности отличаются немалыми чертами сходства. Одна из важнейших – предрасположенность к дисфункциям, то есть разрушительным или, по меньшей мере, контрпродуктивным проявлениям функциональных возможностей соответствующих структур. Среди дисфункций модернизации наиболее ярко и разрушительно проявились тоталитарные тенденции.

Природа тоталитаризма как навязывания политическому режиму, государству или всей политической системе принудительной гомогенности связана с однозначной трактовкой и тем самым с извращением функциональности такого процесса, как массовизация. Форсированное создание однородной национальной (этническое государство национал-социалистов) или социальной (пролетарское государство коммунистов) массы отрывает тоталитаризуемое гражданское общество от его корней и истоков, парадоксальным образом сближает с наиболее архаичными моделями – общинной, первобытной тоталитоидности, провоцирует активизацию протополитических средств организации, прежде всего прямого принудительного насилия.

Преодоление тоталитарных дисфункций модернизации прежде всего предполагает восстановление и максимальное обогащение потенциала разнообразия политических действий, ролей, институтов и в целом символических форм опосредования. Этот процесс является демократизацией. Название, вероятно, не самое удачное, так как оно невольно акцентирует внимание на комплексе политических явлений, связанных с прямым, минимально опосредованным участием всей совокупности граждан (массы, образованной по образцу дополитической общности) в принятии политических по своей природе решений. А это как раз то, на чем паразитирует тоталитаризм.

На протяжении всего этого многовекового развития апробировались различные модели и элементы демократии. Даже в течение длительного времени, когда Европа, казалось, забыла даже слово демократия, в рамках средневековых королеств прорабатывались разные стороны демократии: равенство в политических сообществах князей, ремесленников или клириков, развитие договорных отношений, представительства и т.п. Когда же о демократии вспомнили (в 1260 г. это слово впервые употребляется в переводе аристотелевской «Политии», а в 1266 г. его употребляет уже в собственном сочинении «О режиме правления» Фома Аквинский), то постепенно это понятие стало насыщаться все более богатым и ярким содержанием. Это произошло, однако, не сразу. Довольно долго демократия трактовалась как преимущественно прямое правление граждан. В наиболее яркой и последовательной форме эта концепция была развита Руссо, связавшего демократию с народным суверенитетом. Эта идеальная модель критиковалась за ее практическую нереализуемость в крупных политических образованиях, где повседневное и непосредственное участие в управлении всех невозможно. Эта критика вкупе с обоснованием необходимости республиканизма (смешенного правления типа аристотелевской политии) и представительства ярко обосновывалась американскими федералистами. Любопытно, что само понятие демократия в Америке трактовалось при этом как негативное. Вот что выдающийся американский лексикограф Ной Уэбстер писал британскому философу Джозефу Пристли: «Ву democracy is intended a government where the legislative powers are exercised directly by all the citizens, as formerly in Athens and Rome. In our country this power is not in the hands of the people but of their representatives. The powers of the people are principally restricted to the direct exercise of the right of suffrage. Hence a material distinction between our form of government and those of ancient democracies. Our form of government has acquired the appellation of a Republic, by way of distinction, or rather of a representative Republic. Hence the word Democrat has been used as synonymous with the word Jacobin in France; and by an additional idea, which arose from the attempt to control our government by private popular associations, the word has come to signify a person who attempts an undue opposition to or influence over government by means of private clubs, secret intrigues, or by public popular meetings which are extraneous to our constitution. By Republicans we understand the friends of our Representative Governments, who believe that no influence whatever should be exercised in a state which is not directly authorized by the Constitution and laws» (Webster N. The Letters of Noah Webster. NY., 1953, pp.207-208).

В конечном счете, была сформулирована концепция представительного правления, выдающуюся роль в этом сыграл Джон Стюарт Милль. Демократия стала важнейшим компонентом этой системы. Это была демократия обладателей собственности и голоса, подающих голос и передающих свои права на управление. Отсюда рациональность цензов, "вес голоса" и т.п. Эту систему в отличие от классической руссоистской демократии выдающийся американский политолог Р.Даль назвал полиархией. С развитием системы сдержек и противовесов, партийных систем, полиархия трансформируется, укрепляется, выказывает способность интегрировать способы организации, использующие иные идеальные типы - аристократию (парламентаризм) и монархию (президентство).

Уже в наше время с развитием и усложнением политических систем возникает необходимость их гибкой перестройки и реакции на сложные вызовы времени. Возникает демократия участия, предполагающая постоянную дискуссию и инновацию. Это демократия осознанного многоголосого дискурса, открытия новых смыслов и процедур политического регулирования.

Демократизация же и современная демократия по своей сути есть соединение всех возможных и так или иначе испытанных форм политического опосредования действий и форм организации. Эту идею несколько парадоксально заострил У.Черчилль, выступая в британском парламенте 11 ноября 1947 года. "Демократия, - сказал он - самая плохая форма правления, если не считать все остальные, которые время от времени подвергаются проверке". Демократия плоха своей всеядностью (плюрализмом, толерантностью). Это влечет множество неизбежных издержек, например, например многократное дублирование функций, проработке множества альтернатив и т.п. В результате система по определению не может быть достаточно эффективной для того, скажем, чтобы "догнать и перегнать" или "осуществить радикальную реформу", за пару лет втиснув страну в рамки капитализма образца К.Маркса. Для эффективного решения таких задач как раз и годится тоталитиаризм. Он или подобные "однозначные" системы, претендующие на максимальную эффективность, как раз и подвергаются, по мысли Черчилля, проверке. Она подтверждает эффективность "однозначной" системы, но тут же показывает разрушительность, а то и просто бессмысленность поставленных целей - перегоняя, убежали в какой-то тупик, завоевывая новое "жизненное пространство", едва не лишились того, что было, устремляясь к "свободному рынку", рискуем форсировать тотальную дезорганизацию. С точки зрения Черчилля лучше не искушать судьбу погоней за небывалыми и сверхэффективными формами правления, а удовольствоваться "худшим" - смешением того, что работает и позволяет пусть медленно, но верно решать практические задачи.

Подобная смешанная система кажется "худшей" с точки зрения эффективности. Если же взглянуть не нее с точки зрения надежности, то она предстанет "лучшей". Так и оценивал подобную систему Аристотель, называвший ее политией. Это слово собственно означало устройство полиса, его конституцию. Эта конституция как раз и является соединением, по необходимости противоречивым, всех возможностей политической системы. Политию Аристотель четко отличал от собственно демократии в ее исходном смысле как прямого управления полисом всей массой граждан, исключающего иные варианты.

Современная демократия решительно отличается от классической, хотя и связана с ней, как, впрочем, и с классической монархией и аристократией, с тимократией и теократией, с прочими частными формами правления. Отличие современной демократии от множества ранних смешанных систем заключается в последовательности и рациональности соединения испытанных временем политических структур и связанных с ними функций. То, что мы называем демократическими принципами и процедурами по существу является рациональными средствами обеспечения устойчивости и стабильности массивных, плотных и многоуровневых политических систем современности. Современная демократия в результате предстает как рациональное и критическое освоение сложными модернизированными политическими системами наследия всех трех эпох, гибкое и прагматическое его использование.

Демократия означает, прежде всего, способность к непредвзятой и всесторонноей оценке максимального числа, а в идеале всех наличных альтернатив. Это означает также максимально полное знание политического наследия всех эпох политического развития, способность рационально освоить это наследие и использовать его в повседневной политической жизни. По самой своей сути современная демократия чужда зацикливанию на стереотипах современности. В этом отношении прорисовывается ее связь с движением к постмодерну. Не слишком ли смелым является это допущение? Действительно ли уже виден конец эпохе современности? Думается, что само появление понятия постмодерн, рассуждения о конце истории являются немаловажными симптомами. Еще важнее осознание издержек и дисфункций модернизации, выявление признаков ее исчерпанности на собственной основе. Однако самым существенным свидетельством реальности приближения новой политической эпохи является само развитие современной демократии, все более отчетливое ее различение в сравнении не только с классической демократией, но и с демократией популистской, которую как раз и следовало бы называть современной, оставив за той демократией, что начинает утверждать себя сегодня название постмодерной или какое-то иное, которое придумают люди новой политической эпохи.

Демократия постмодерн – каждый член гражданского общества, как минимум, законодатель. Хорошо ли это, возможно ли, готовы ли мы к этому – экономический рост каждого до мирового просто необходим, также необходим и рост самосознания. 

Поликратия – власть всех и каждого, реализованного онлайн?

Добавить комментарий

CAPTCHA на основе изображений