Конференция "Власть в политической культуре России"

9 апреля 2009 года состоялась конференция под названием "Власть в полити- ческой культуре России". Соорганизаторами конференции выступили ин- формационно-аналитический журнал «Политическое обра- зование» и институт ИНИОН РАН.

9 апреля 2009 года состоялась конференция под названием "Власть  в политической культуре России". Соорганизаторами конференции выступили информационно-аналитический журнал «Политическое образование» и институт ИНИОН РАН.

 

С докладами выступили:

Пивоваров Юрий Сергеевич – директор Института научной информации по общественным наукам РАН (ИНИОН РАН), доктор политических наук, профессор, академик РАН
«Особенности русской политической культуры»

Холодковский Кирилл Георгиевич – доктор исторических наук, главный научный сотрудник Института мировой экономики и международных отношений РАН (ИМЭМО РАН)
«Политическая культура  России: нерешённые проблемы»

Галкин Александр Абрамович – доктор исторических наук, профессор, член научного совета редколлегии информационно-аналитического журнала «Политическое образование»
 «Общественное сознание как важный элемент политической культуры: российский вариант»

Коваль Борис Иосифович – доктор исторических наук, профессор, член научного совета редколлегии информационно-аналитического журнала «Политическое образование»
«Морально-политические архетипы социального поведения: опыт России и Латинской Америки»

Орлов Борис Сергеевич – доктор исторических наук, главный научный сотрудник ИНИОН РАН, член научного совета редколлегии информационно-аналитического журнала «Политическое образование»
«Власть и политическая культура при тоталитарном режиме»

Андрей Николаевич Медушевский – доктор философских наук, главный редактор журнала «Российская история»
«Взаимодействие общества и власти в реализации Конституции России»

Аринин Александр Николаевич – главный редактор информационно-аналитического журнала «Политическое образование», доктор политических наук
«Прозрачность деятельности власти как фактор модернизации политической системы в России»

 

И. И. Глебова, доктор политических наук, заведующая центром россиеведения ИНИОН РАН: Уважаемые коллеги, пожалуйста, вопросы к выступавшим докладчикам.

Вопросы к докладчикам

Ю. С. Пивоваров: У меня вопрос к Кириллу Георгиевичу Холодковскому. Вы говорили очень важные вещи об эволюции политической культуры за последние сто, пятьдесят, двадцать пять лет… Вы назвали такие отрезки, – кто-то называет другие. Вы отметили, что за это время произошли падение патриархального коллективизма и становление атомизированного индивидуализма. Какие еще важные, на Ваш взгляд, изменения произошли?

К. Г. Холодковский: Затрудняюсь дать исчерпывающий ответ. Я думаю, что традиционная политическая культура утратила внутреннее единство и стала многообразной в своих проявлениях. Может быть, это связано с усложнившейся структурой общества – сейчас почти исчезла деревня и большую роль играет город. А город – это нечто более многообразное. Мне понравилось то, что было сказано о стереотипах или архетипах поведения: кажется, что политическая культура играет сейчас разными своими ипостасями гораздо больше, чем это было в начале прошлого века.

Б. И. Коваль: Когда Вы говорили о массовом восприятии демократии (усвоена на вербальном уровне, принята более образованным слоем), Вы не характеризовали связь демократии со справедливостью. Ведь справедливость – это основа демократии. И в глубине нации, народа сохраняется неизбывная и неудовлетворенная тяга к справедливости.

К. Г. Холодковский: Справедливость каждая группа, каждый социальный слой понимает по-своему. У нас нет той культуры «обтачивания» этого понятия, которая исторически сложилась на Западе. Когда-то социальная справедливость появилось в первоначальном значении – равенство положения, – потом оно было практически отвергнуто. У нас процесс «перехода», изменение понимания еще не произошли.

И. И. Глебова: Когда у наших граждан сейчас спрашивают: «что происходит в российской политике?», большинство отвечает, что строится демократия. Не знаю, каковы при этом их представления о справедливости. Раньше все терялись, когда им задавали вопрос: «А что вы понимаете под демократией?». Теперь все знают: это сосредоточение власти в руках президента, государственный контроль над экономикой и СМИ и т.д. – при сохранении потребительских свобод и независимости частной жизни. Видимо, и понятие «справедливости» должно быть истолковано «сверху», тогда из метафоры оно обратится в реальность.

К. Г. Холодковский: Это напоминает отношение к религии. Это все равно, что спрашивать – верующий вы или нет? Ответ – да. Тогда следующий вопрос: а во что вы верите? – В Святого Духа. А что это такое – совершенно неясно. На эту тему были очень любопытные сравнительные исследования Испании и России. Выяснилось, что 40% опрошенных верят в Бога, 5% – в Святого духа, 8% – в ад и в рай, а все остальные вообще не понимают, во что верят.

Б. И. Коваль: Разъясните Ваше определение «социально-психологический институт». Что это: этап на пути развития? или все-таки какая-то стадия?

К. Г. Холодковский: И то и другое. Если мы берем современное состояние, то это уже, конечно, стадия. Если же говорить об отдельной личности или группе, которая еще только социализируется, то это этап. Можно сравнить с начальной школой: там школьники социализируются, но при этом никакой социальной, а тем более политической активности не проявляют. Таким образом, речь идет об этапе, если брать молодежь, начинающих, и о стадии, если брать человека взрослого, вроде меня. Я социально активен, но если меня спросят, против чего направлена моя активность, я не смогу ответить. Вероятно, против зла, непорядочности, негодяев. Но дать четкое, научное определение я не в состоянии. Что же говорить о простом обывателе, который и газет-то не читает...

И. С. Семененко, доктор политических наук (ИМЭМО РАН): Юрий Сергеевич Пивоваров говорил о сложной природе власти, о наличии в ней репрессивно-подавляющей и революционно-реформистской компоненты. Власть выглядит у него как двуликий Янус. Кирилл Георгиевич Холодковский несколько иначе поставил вопрос, но мне кажется, речь шла об одном и том же. Он говорил об элите господства и об элите, которая ориентирована на развитие, но оттеснена с лидирующих позиций. Можно ли выявить факторы, которые актуализируют реформистскую природу власти или выведут на ведущие позиции элиту развития? Каковы перспективы России в этом отношении?

К. Г. Холодковский: Вопрос этот прогностический; мы не можем точно знать, как все может произойти и произойдет ли вообще. Если пофантазировать, можно сказать, что для реализации этого сценария необходим целый ряд условий. Первое условие – это такое изменение объективной ситуации, которое заставит власть искать какие-то новые методы взамен тем, что уже не срабатывают. Второе условие – на этой почве возникнут раскол и внутренняя борьба «наверху», причем элита развития и часть господствующего класса, озабоченная дальнейшим существованием, должны будут опереться на какие-то социальные силы. Наверное, в первую очередь, на активное меньшинство, потому что на пассивное большинство в такой ситуации еще никому опереться не удавалось. Будет так или не будет, очень сложно определить. Возможен и тот вариант событий, о котором здесь уже говорилось, – выдвижение на первый план погромных качеств толпы.

Б. И. Коваль: Обычно, когда у нас говорят о развитии, подразумевают: «я развиваю свое дело, но мне наплевать на страну».

К. Г. Холодковский: Я говорю об общем развитии. Надо учитывать: в разных социальных группах очень различается понимание того, как соотносятся господство и развитие. Одно дело научная элита, особенно гуманитарная, – тут явно преобладают люди, которые озабочены развитием. Таких много среди военных. Другое дело – чиновники, представители спецслужб, нацеленные на господство. Но даже спецслужбы не всегда бывают всесильны.

И. И. Глебова: Вопрос был задан не только Кириллу Георгиевичу Холодковскому, но и Юрию Сергеевичу Пивоварову. Поэтому было бы интересно послушать и Ваш ответ.

Ю. С. Пивоваров: Действительно, это прогностический вопрос. Его можно свести к другому: способна наша культура меняться или нет? Преобразовалась ли наша культура за последние сто лет? Да, совершенно: стала урбанистической – и все изменилось. Впервые в истории основная масса людей живет не в природном ритме, а в условиях городской цивилизации, предполагающей всеобщую образованность и пр. Здесь присутствует профессор В. П. Булдаков, описавший в своей «Красной смуте» революцию в деревенской стране. И когда мы обсуждали наши перспективы, я подумал: если бы В.П. Булдакову пришлось описать революцию в урбанистической России, походила бы она на Красную смуту? возможен ли ужас деревенской революции и в городской России? Конечно, за сто лет все абсолютно изменилось. И не следует недооценивать того объема демократии и прав, которые мы получили за эти годы. Тем не менее, это возможно. Чтобы все произошло по другому, должен измениться человек. А он почему-то не ме-ня-ет-ся, или меняется, но не кардинально.

К вопросу о демократии. По данным одного из опросов Левада-центра, 55% населения уверены в том, что глава государства и суверенитет – это одно и то же. Большинство граждан считает также, что Конституция – это плод труда лично Президента. Совершенно сказочные, мифологические представления у людей по поводу власти. Другая сторона проблемы – сама власть: и реформы, и репрессии она проводит исключительно для укрепления самой себя. Крепостное право было отменено против воли дворян, которые бесконечно плакали о своих крестьянах. Царь сказал – освобождайте, и силой бюрократии освободили. Александр II сделал это, потому что понимал: в противном случае произойдет взрыв. Конституция 1906 г. была принята, когда стало очевидно, что только репрессиями революцию не подавить. И линия С. Ю. Витте победила не потому, что он хотел ограничения самодержавия (он был монархист), а потому, что понял – взорвут.

Проблема нашей власти – не в том, что в ней нет реформистской силы. Когда надо – она станет реформистской, когда надо – репрессивной, чтобы самосохраниться. И только когда изменится общество, и власть будет его следствием (а не наоборот), тогда и она переменится. Однако парадоксальным образом российское общество не хочет меняться.

Я это утверждаю не только как исследователь, но и как администратор, который одиннадцать лет руководит институтом: люди не хотят самоуправляться, быть свободными гражданами в свободной стране. Как бы ты их к этому не понуждал – не хотят. Они готовы играть роль подданных. Причем, если будешь их понуждать, скажут: значит, ты – слабый администратор. Это была проблема М. С. Горбачева и многих других: слабак, раз даешь свободу, а не бьешь по зубам.

И. И. Глебова: Есть еще вопросы, коллеги?

А. Н. Аринин: у меня есть два вопроса к Андрею Николаевичу Медушевскому. Первый из них. В своем докладе Вы вплотную подошли к явлению конституционного параллелизма в России. Как с Вашей точки зрения выглядит ситуация в настоящее время?

А. Н. Медушевский: Явление параконституционализма получило распространение во многих политических режимах современного мира, в том числе и в России, и в известной мере отражает трудности соотнесения нормы и реальности трансформирующихся обществ. Прежде чем охарактеризовать конституционный параллелизм в России представляется актуальным сделать вводные наблюдения.

Понятие конституционного параллелизма получило теоретическое осмысление в немецкой правовой литературе при анализе крушения Веймарской республики. Им обозначалась ситуация постепенного расхождения между текстом действующей конституции (Веймарская конституция 1918 г. была одной из лучших для своего времени) и политическим процессом в расколотом обществе. Трансформация политического режима в направлении авторитаризма шла постепенно, причем без отмены конституции – путем внесения поправок в нее, развития указного права, а главное – выведения из сферы конституционного регулирования значительных областей социального регулирования и практики образования внеконституционных институтов.

Не буду останавливаться здесь на специфически юридических аспектах проблемы, связанных с классификацией конституций на жесткие и гибкие, механизмом внесения поправок и ролью конституционного толкования. Отметим лишь наиболее существенный момент: данная технология представляет собой фактическую переоценку конституционных норм и их незримую селекцию с позиций политической реальности.

Как и всякая технология, она является ценностно нейтральной и может использоваться для достижения прямо противоположных целей – как демократизации режима (напр., трансформации политической системы франкизма в направлении парламентской монархии), так и усиления его авторитарных тенденций (напр., в ряде государств постсоветского региона и во многих развивающихся странах). В последнем случае ее проявлением становится такое «согласование» конституции с реальностью, которое существенно меняет содержательное наполнение основных норм без их формального текстуального изменения: развитие правового регулирования федеративных отношений в направлении централизации; ограничение механизма разделения властей путем введения неконституционных институтов, которые наделяются по существу конституционными функциями; ограничение независимости судебной власти и расширение сферы административного усмотрения, а также делегированных полномочий администрации; изменения избирательной системы, направленные на предоставление преимуществ одной партии, которая доминирует в парламенте, создание особого статуса для ее политического лидера.

Очевидно, что Россия не застрахована от такого процесса. Жесткость Ельцинской конституции не стала препятствием для проведения существенных корректировок политической системы последнего десятилетия. Они включали ряд значимых направлений конституционного регулирования: федерализм (формирование федеральных округов и введение института полномочных представителей); отмена выборности губернаторов (мера, оспаривавшаяся как отступление от федерализма и приведшая к пересмотру Конституционным судом своей предшествующей правовой позиции); парламентаризм (изменения системы выборов в Государственную Думу и троекратные изменения порядка формирования Совета Федерации); создание новых политических институтов (Общественная палата и Государственный совет); принятие нового законодательства о политических партиях (результатом которого стало их сокращение от почти 200 в 90-е годы до 7 в настоящее время); введение нового порядка регистрации и отчетности НПО, приведшее к их значительному сокращению, неоднозначные преобразования судебной системы, ограничившие, по мнению критиков, степень независимости судей, регулирование режима СМИ и др.

Все эти изменения, существенно ограничившие масштаб либеральной интерпретации Конституции, - формально выступали как ее прагматическая корректировка и были осуществлены без изменения Конституции или, во всяком случае, были признаны Конституционным судом не противоречащими основному закону. Критики, напротив, оспаривали их конституционность и указывали на формирование параллельной политико-правовой реальности. Таким образом, - полагали они,- возможен переход к модели имперского президентства, где все рычаги власти сосредотачиваются в руках узкой правящей группы и даже одного лица.

Дополнительные аргументы в споре об этих тенденциях связаны с темой глобального экономического кризиса. Констатировав «кризис правового государства и кризис доверия» В.Д.Зорькин, например, счел необходимым выступить с защитой «элементов авторитаризма, присутствующих в управлении страной» (Конституционная симфония // Коммерсант, 9 апреля 2009, № 63). Сославшись на ситуацию Веймарской республики, он фактически привел в защиту своей позиции аргументы К.Шмидта о необходимости выбора между хаосом и политическим порядком.

Однако, та «великая симфония» в отношениях общества и государства, к которой он призывал, может вести к реставрации прежних порядков, отвергнутых в ходе конституционной революции и завершить конституционный цикл установлением авторитарного режима. Опыт предшествующих мировых кризисов и связанных с ними крушений парламентаризма в Европе и России заставляет настороженно отнестись к таким рекомендациям. Кризисы часто становились оправданием политических решений, шедших вразрез с развитием правовой системы.

А. Н. Аринин: Как в этом контексте как Вы оцениваете последние поправки к Конституции России?

А. Н. Медушевский: Несмотря на неоднократно декларировавшийся ранее принцип неизменности Конституции, в ежегодном послании Федеральному собранию 5 ноября 2008 г. Д.Медведев объявил о «корректировке Конституции» и политической реформе по следующим направлениям:
1)Увеличение срока полномочий президента и Государственной Думы. Сроки полномочий президента были увеличены с четырех до шести лет, а Государственной думы – до пяти лет.
2) Введение ежегодного отчета правительства перед Государственной Думой.
3) Изменение порядка формирования Совета Федерации и выдвижения губернаторов из числа депутатов представительных органов субъектов федерации и муниципалитетов (данный порядок начнет действовать с 2011 г.).
4)Декларировалось стремление гарантировать доступ к СМИ всем представленным в парламенте политическим партиям и обеспечить представительство в Думе партиям, набравшим 5% на парламентских выборах. Согласно сделанному разъяснению речь идет «не о конституционной реформе, а именно о корректировке Конституции», поскольку данные поправки имеют уточняющий характер и «не затрагивают политическую и правовую сущность существующих институтов». Тем не менее, изменения основного закона оказалась весьма значительными.

Систематизация предложенного пакета реформ, важнейшие положения которого уже приняты в виде поправок к Конституции, позволяет реконструировать их внутреннюю логику, в целом соответствующую проводившемуся ранее курсу преобразования Конституции, а в определенном смысле завершают его юридическое оформление. Схематично все поправки могут быть разделены на три блока.

Первый блок поправок связан с расширением участия политических партий: партиям, победившим на региональных выборах, предоставляется исключительное право выдвигать кандидатуры губернаторов и членов Совета Федерации. В закон «О политических партиях» (2001 г.) предложено внести изменения, в соответствии с которыми предусмотрено снижение минимального количества членов организации, требуемое для регистрации новой политической партии (с 2010 г. для регистрации партии вместо 50 тыс. членов будет достаточно 45 тыс.), причем одновременно вводится ротация глав руководящих коллегиальных органов партий; по итогам каждых парламентских выборов предложено резервировать ряд депутатских мест для партий, не прошедших избирательный барьер (7%), но приблизившихся к нему (набравших не менее 5% голосов избирателей).

Наконец, предполагается введение законодательных гарантий для парламентских партий по освещению их деятельности в государственных средствах массовой информации. Представляя известную формальную либерализацию законодательства о политических партиях, данные меры фактически направлены на поддержку одной из них – «Единой России», которая в настоящее время имеет большинство в 83 из 85 законодательных собраний субъектов федерации и, следовательно, получает дополнительные возможности по формированию верхней палаты и губернаторского корпуса.

Второй блок – затрагивает порядок отношений парламента, правительства и президента: это самые незначительные из предложенных изменений, поскольку они оставляют в силе прежний порядок формирования и ответственности правительства. Известная неопределенность, связанная с поправкой к ст. 103 (о ежегодных отчетах правительства перед Думой) – была связана с теоретической возможностью ее широкой и узкой трактовок. В первом случае речь могла идти об изменении баланса в системе разделения властей - принятии концепции ответственного (перед парламентом) правительства и, следовательно, осторожном переходе к президентско-парламентской системе французского образца (тем более, что такая схема уже становилась предметом обсуждения и предложений о поправках со стороны различных партий).

Во втором случае – о чисто технической рационализации существующего порядка отношений Думы и правительства. Дума, однако, не получила права не только выносить вотум недоверия правительству, но и давать оценку его деятельности на основании отчета. Соответственно, правительство сохраняет ответственность исключительно перед президентом. Говорить на этом основании о начале перехода к дуалистической (или президентско-парламентской) системе, как делают некоторые наблюдатели, - нет никаких оснований.

Третий блок – представлен одной поправкой о расширении сроков президентского мандата. Она является самой важной и, по-видимому, именно ее принятие стало основной целью всей конституционной ревизии. Суммарный итог предложенной конструкции: создание доминантной правящей партии в качестве опоры существующей властной вертикали. Это – формула ограниченного плюрализма, способная эволюционировать в формулу имперского президентства (когда президент возглавляет фактически несменяемую доминантную партию).

Процедурная сторона принятия поправок чрезвычайно информативна. Во-первых, обращает на себя внимание тот факт, что они были разработаны в закрытом режиме и практически не стали предметом обсуждения в обществе (отметим, что принятие аналогичных поправок во Франции обсуждалось десятилетиями и стало поводом значительных дебатов в юридической литературе, партийных программах и комиссии под руководством Веделя). В России выдвижение поправок оказалось неожиданным даже для «Единой России», программа которой исходила из неизменности конституции.

Во-вторых, наблюдателями констатируется необычная скорость принятия поправок, совершенно необъяснимая рациональными юридическими аргументами (особенно, если учесть, что речь идет о первом опыте пересмотра действующей Конституции): после принятия их Думой и Советом Федерации началось триумфальное шествие поправок в субъектах федерации, которые соревновались друг с другом по скорости их одобрения.

В-третьих, это принятие часто сопровождалось даже нарушением региональными парламентами собственных регламентов, не предусматривавших возможности внесения и утверждения законопроектов в один день (хотя законодательство позволяло проводить эту процедуру в течение года). Наконец, после того как 83 региональных парламента одобрили поправки и к указанному сроку направили свои решения в СФ, он не только утвердил поправки единогласно, но и сделал это в промежуток времени не более 20 минут.

Судьи Конституционного суда незамедлительно засвидетельствовали, что поправки соответствуют букве и духу Основного закона, поскольку не затрагивают его основополагающих принципов. Важно отметить, что Конституционный суд фактически впервые признал, что законодательство о поправках не может рассматриваться Судом на предмет его конституционности – вопрос, не столь однозначно решаемый различными системами конституционного правосудия.

Процедурная сторона демонстрирует вообще поразительную легкость, с которой (несмотря на жесткость Конституции и закона о принятии поправок) могут быть произведены серьезные изменения политического строя. В целом процедурный аспект конституционной ревизии и скорость ее проведения не свидетельствует о стремлении привлечь к решению проблемы гражданское общество и политические партии, но говорит скорее о превалировании политической логики над юридической.

В этой связи конструкция механизма обратных связей между обществом и политической властью имеет принципиальное значение: от этого механизма зависит, в конечном счете, тот баланс реформационных и реставрационных тенденций, который станет окончательным результатом всей политической трансформации. Прагматические соображения отступают здесь на второй план: можно спорить о том, какие преобразования осуществимы, а какие должны быть предоставлены будущему. Важен именно вектор изменений.

Зрелость гражданского общества определяется согласно данной логике его способностью к критическому анализу стратегии преобразований и их оценки с позиций публично-правовой этики конституционализма. Результатом этой оценки становится формирование общественно-политического идеала, составляющего основу социального согласия и исключающего реставрацию авторитаризма. Если эта проблема оказывается не решенной, то зачем нужно такое гражданское общество?

Пхон Ким (аспирант из Южной Кореи):
У меня вопросы к Александру Николаевичу Аринину. Почему Вы так оптимистичны? Вы считаете, что в российской власти все изменилось? Она стала более справедливой? Как вы знаете, в любом крепком государстве интеллигенция находится в центре власти, но я не видел интеллигенцию у власти в России. И неужели при Путине и Медведеве существуют крепкие отношения между властью и обществом? Считаете ли Вы, что государство укрепляется, особенно в сфере безопасности? И, наконец, «скончалась» ли государственная идея? Я не вижу ее сейчас.

А. Н. Аринин: Я коротко отвечу на ваши вопросы. Первый из них: почему я так оптимистичен. Потому, что, с одной стороны, я высоко оцениваю пройденный Россией путь преобразований с начала 1990-х годов до настоящего времени. А с другой – считаю, что потенциал российских граждан еще в значительной мере из-за нарушения закона остается не раскрытым. Поэтому Россия имеет достаточно большие резервы для осуществления необходимых преобразований. В определенной части правящего класса есть знания, что надо сделать, чтобы закон соблюдался всеми и тем самым раскрыть созидательный потенциал россиян. Именно эта просвещенная часть правящего класса и поведет за собой страну в осуществлении необходимых преобразований. В этом смысле власть меняется, постепенно осознавая национальные интересы страны.

Еще несколько слов об оптимизме. В целом, объективно оценивая пройденный Россией путь с начала 90–х годов до настоящего времени, нельзя не видеть, что в этот период были заложены основы рыночной экономики, правового, демократического государства, среднего класса – главной силы гражданского общества. На такой путь многим странам понадобилось двести, триста, а некоторым и больше лет.

Напомню: в Соединенных Штатах Америки граждане стали напрямую выбирать Сенат лишь через 130 лет после первых парламентских выборов. Женщины в США были наделены избирательными правами только в 1918-1919 годы, или более чем через 140 лет после первых выборов. А люди с черным цветом кожи или, как сейчас принято говорить, афроамериканцы, получили право голоса только во второй половине ХХ века, или более чем через 190 лет. Таким образом, в процессе формирования правящего класса и контроля над его деятельностью участвовал далеко не весь американский народ. Тем не менее, никто не сомневается, что в США все это время была демократия.

Другой пример. В Англии парламент собирается с 1146 года, но абсолютное большинство народа было отстранено от процесса формирования парламента и контроля над его деятельностью. Еще в 1831 году, то есть через 685 лет после первого собрания парламента он избирается только 4,4% населения старше двадцати лет. Английскому обществу понадобилось еще ровно 100 лет борьбы за избирательные права граждан, чтобы в 1931 году в выборах в парламент стало участвовать 97% населения страны. Таким образом, английское общество шло к равным избирательным правам граждан 785 лет!

Когда я оптимистично оцениваю пройденный Россией путь в осуществлении необходимых преобразований, я обращаю внимание на взаимоотношения российского общества и власти. В начале 1990-х годов благодаря тому, что россияне поддержали курс на реформы, у нас не случилось гражданской войны. Я уже говорил, какую мощную поддержку россиян получил Б.Ельцин на выборах в народные депутаты России, затем на референдуме по введению поста Президента Росси, а потом и на самих выборах. Благодаря поддержке российских граждан на референдуме весной 1993 года курса Б.Ельцина по проведению реформ они во многом и были осуществлены.

Наконец, россияне в декабре 1993 года поддержали на референдуме новую Конституцию России и тем самым договорились с государством о правилах поведения. К-сожалению, конституция до сих пор не стала нормой честных отношений между государством и гражданами и поэтому сегодня главной задачей является ее соблюдение.

Что касается отношений общества и власти в 2000 - е годы, то здесь российские граждане, исходя из национальных интересов страны, поддержали курс В.Путина на укрепление государственного суверенитета и территориальной целостности России, удаления олигархов от власти, повышения роли государства в регулировании экономики.

В настоящее время перед нашей страной стоят новые задачи – успешный выход из экономического кризиса и переход ее на инновационный путь развития. Решение этих задач позволит укрепить национальную безопасность страны, создать конкурентную экономику на мировых рынках, повысить жизненный уровень россиян. Чтобы решить эти задачи просвещенная часть правящего класса должна создать определенные условия для соблюдения в стране закона, повышения эффективности деятельности власти, роста производительности труда, увеличения численности среднего класса.

Просвещенная часть правящего класса так называется не потому, что в нее входит интеллигенция, а потому, что она ставит перед собой цели модернизации, смотрит вперед и, ведя за собой общество, пытается эти проблемы решить. По всем социологическим опросам эту политику просвещенного правящего класса российские граждане поддерживают.

Наконец, последний вопрос: есть ли в России государственная идея? Да, есть, и она сформулирована в Конституции России так: «Человек, его права и свободы являются высшей ценностью. Признание, соблюдение и защита прав и свобод человека и гражданина – обязанность государства».

И. И. Глебова: Коллеги, предлагаю перейти к обсуждению.

В. П. Булдаков, доктор исторических наук, старший научный сотрудник Института российской истории РАН:

Я не готовился специально, поэтому то, что я скажу, будет экспромтом. Во-первых, хотелось бы выразить глубокое удовлетворение по поводу того, как сформулирована тема конференции – «Власть и российская политическая культура». Мы ведь ухитряемся, анализируя политическую культуру, говорить только о власти и не соотносить ее с социальной средой. Это такая особенность политической культуры – мы должны оставаться самыми лучшими. Тогда непонятно, почему у самых лучших воспроизводится именно такая власть, со всеми ее периодическими вертикалями и смутами. Мне думается, что прежде чем говорить о власти, стоило бы поговорить о нас самих: о россиянине как культурно-историческом типе (или типах, что правильнее), его архетипах, стереотипах и т.д.

Мы ведь считаем себя особенными: остальной мир нам не указ; что немцу – смерть, нам – здорово. Это всем известно. Но в чем она, это особость? Прежде всего в том, что мы живем не в обществе, а в государстве. Мы убеждены, что принадлежим государству. Государство, как и водка, у нас метафизическая величина. Вот такие странные параллели.

Сегодня, в основном, говорили о том, что все у нас меняется и все мы стали совсем другими. А вот перед семинаром сидели мы, три известных автора: один занимается Смутным временем, другой – революциями, третий – сталинским террором. И в один голос сказали: да ничего не меняется. Человек один и тот же, просто закинут в разные эпохи. Что происходило с нами в ХХ веке?

Бывшая крестьянская страна в результате урбанизации переселилась в город и перенесла туда все общинные стереотипы. Говорят, русский человек – коллективист. Но он таким становится только тогда, когда ему противостоит помещик или государство. А без этого поедом ест другого – в этом смысле, он, скорее, антиколлективист.

Ведь это государство запихивало его в общину как фискальную организацию. Как рассуждал крестьянин, когда беседовал с помещиком: земля – Божья, мы – Ваши, и Вы, помещик – тоже наши, мы связаны. Из таких представлений рождаются соответствующие представления о государстве (точнее, о власти, хотя власть и государство у нас, в принципе, неразличимы) как о какой-то метафизической величине. Мы, вообще, с трудом различаем реальное, воображаемое и символичное – у нас все перемешано.

В заключение, несколько слов о водке и об аналогиях. Когда иностранцы спрашивают, что это за напиток, я отвечаю: ваш самогон растет «снизу», а водка – «спускается» сверху и разбавляется. И политическая система у нас такая же – сверху спускается при всеобщем одобрении. Бывают, правда, времена, когда начинается какая-то неурядица, революция, смута. Тогда вместо водки появляется самогон в самых различных видах: Южный Урал – это кислушка, Северный Урал – это кумышка, юг России – это кишмишевка и т.д. Вообще же, идеал русской водки, если вспомнить Похлебкина, таков: ни цвета, ни запаха, хорошо бы пилась, чтобы все были довольны. И – извините за такие метафоры, но дискуссия провоцирует – такова же идеальная русская власть: без цвета, без запаха, – были бы все довольны.

И заканчивая свой экспромт, хочу сказать: пока реальное, воображаемое и символическое не будут разъединены, у нас сохранится традиционная конструкция власти. Она будет принимать самые лучшие решения и законы, но сама же не станет их выполнять. И мы тоже не станем, хотя будем до поры до времени довольны.

Н. Ю. Лапина, доктор политических наук, ведущий научный сотрудник ИНИОН РАН:

Сегодня неоднократно звучала мысль: человек в России не меняется. Я отстаиваю совершенно другую позицию. На самом деле, человек за последние пятнадцать–двадцать лет очень сильно изменился. Возможно, это не столь очевидно из-за действия ряда тенденций, которые затушевывают и подавляют трансформационные процессы. С 1991-го года я занимаюсь российским предпринимательством, поэтому из историка в какой-то мере превратилась в социолога.

Могу сказать, что в чрезвычайно сложные 1990-е годы у нас появилось совершенно новое явление – средний и малый бизнес. Он ассоциируется с коррупцией, теневыми сделками, но то был невероятный всплеск человеческой энергии, там действовали очень талантливые, яркие люди. Крах произошел не по их вине: 1998-й год экономически уничтожил первую волну среднего и малого бизнеса, потом укрепившиеся бюрократия и бюрократическая власть полностью ликвидировали это явление. Теперь «наверху» говорят о необходимости его возрождения, что выглядит вполне цинично.

В последние годы я занималась также региональными исследованиями, которые показывают: в 1990-е гг. в регионах сложилась политически-конкурентная среда, появились сильные правозащитные организации, формировалось гражданское общество. Таким образом, «снизу» прорастали новые общественно-политические явления. Речь идет не о метафизике, это о том, что мне приходилось наблюдать и описывать. В 2000-е годы вертикаль власть победила политически-конкурентную среду в российских регионах. При этом наши исследования показывают, что сама вертикаль, не опирающаяся на общество, вовсе не так сильна, как кажется из Москвы.

Ю. С. Пивоваров: Я сейчас занимаюсь эпохой С. Ю. Витте и могу повторить все, что говорила Наталья Юрьевна Лапина, про 90-е годы XIX столетия. Прекрасное время: развивается малый и средний бизнес, возникли первые партии, скоро появятся профсоюзы, зарождаются основы демократии. Россия – на мощном подъеме. Кстати, и кризис был в 1898 году. А потом пришло государство и руками С. Ю. Витте устроило монополию и капитализм. Когда В. И. Ленин писал про империализм как высшую стадию капитализма, он реагировал на происходившее в России. Возникли мощнейшие монополии, бюрократия взяла экономическую власть в свои руки, отняв ее у предпринимателей. Многое из того, что мы наблюдали в 1990-е годы, уже было сто лет назад.

М. В. Ильин, доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой сравнительной политологии (МГИМО(У) МИД РФ):

Мне очень понравилась идея Владимира Прохоровича <Булдакова>: ничего не получится, пока действительное и воображаемое не будут разнесены по своим местам. Оттолкнусь от этой мысли. В начале своего выступления Кирилл Георгиевич Холодковский вспомнил Ю. Андропова (его известную фразу о незнании политическом руководством своего народа) и подчеркнул, что за последние 20 лет мы многое узнали. Здесь, пожалуй, соглашусь: проведена масса эмпирических исследований, многие из нас в них участвовали. Но штука в том, что это маленькие кусочки, мозаика, которую никто не удосужился соединить в целую картину.

Поэтому, на мой взгляд, мы мало продвинулись в понимании нашего общества. И дело не только в господствующем недоверии к великим теориям. Как только мы начинаем обсуждать что-то, выходящее за рамки эмпирического материала, перестаем разделять реальное и воображаемое, подчиняемся идеологическим мотивациям.

Вот, сегодня много замечательных людей высказалось, но ничего так и не прояснено – все говорят про политическую культуру вообще, про Россию вообще, про демократию вообще. Только в рамках этого «вообще» можно утверждать, что демократия у нас принята вербально. Я, например, не могу понять, что это значит – кем принята, какая демократия? Демократий много, они разные, базируются на различных идеях. Кем-то демократия принята вербально, а другими вербально же отвергнута. Как показывают эмпирические мозаичные исследования, ситуация гораздо сложнее.

И сегодня в ходе дискуссии мы постоянно приходили к тому, что все не так просто, находили кучу противоречий и т.д. Но при этом по-прежнему пытаемся сказать, что российский человек не меняется – или меняется, демократия принята – или отвергнута. Здесь мы скатываемся к той ситуации, которую фиксировал Андропов. Приходится признать: ситуация оказалась непреодоленной. Мы повторяем одни и те же клише, разве что немного модифицированные. Меня это очень беспокоит.

Я не разделяю оптимизма Александра Николаевича Аринина в отношении многих вещей, но мне симпатично, что он призывает исходить не из предвзятых оценок, а из позиции непредрешенца: давайте посмотрим, что происходит во власти (какие там страсти, конфликты) и попробуем с этим разобраться, а уже потом перейдем к другому. Если исходить из классического представления о политической культуре, как системе ориентаций на политическое действие, то можно уподобить ее языку. И тогда реально мыслима следующая ситуация: в рамках русского языка существуют диалекты, индивидуальные особенности и т.д.

Бывают и такие типичные ситуации, как диглоссия, которой можно найти «аналоги» на уровне политической культуры: у нас всегда были и остаются верхи со своими языком и политическими ориентациями и простой народ. Сейчас появились более сложные чем прежде деления – «баре» и «просто-народье». Может быть, следует говорить уже не о диглоссии, а о полиглоссии, но основополагающее социальное расщепление сохраняется. Поэтому, говоря о политической культуре вообще, т.е. игнорируя социальные разделения, мы сами себя загоняем в тупиковые ситуации.

Борис Иосифович Коваль использовал термин «двусмысленная эластичность». С его помощью можно объяснить, как реальное, воображаемое и идеальное перетекают у нас одно в другое. Однако есть и другая возможность, продемонстрированная модернизирующейся Европой: жить в условиях антиномии, т.е. признавая наличие двух взаимоисключающих правил, постоянно искать способы их примирения. Нам этого не хватает. Тем не менее, и наш человек меняется. Я это вижу по молодежи. Появилась масса людей, которые уже способны мыслить в кантовских определенностях. И, что еще лучше, действовать. Действие опережает мышление, что в данном случае не опасно.

В этой связи вспоминается высказывание Роберта Даля из книги «Демократия и ее критики»: не надо сравнивать идеальные апельсины с настоящими яблоками. Поймите меня правильно, я не против обсуждения идеальных апельсинов, т.е. метафизических философских конструкций. Сам любитель таких занятий. Но очень трудно от масштабных, вечных, воспроизводящихся сквозь исторические эпохи конструкций перейти к сиюминутным вопросам.

Мы забываем, что есть еще настоящие яблоки, т.е. совершенно разные представления о демократии и справедливости, различные способы их отстаивания. Люди борются за справедливость, а потом думают о методах борьбы. Это нормально: пока что-то не сделаешь, не приблизишь к себе, не станешь размышлять об этом. Вот, что такое политика? Мне это объяснил в мои юные годы один комсомольский работник: заниматься политикой – значит, решать вопросы. Если они решаются, что-то делается – цель достигнута.

А политическим сообщество становится тогда, когда решение вопросов перестает зависеть от одного человека, харизматического лидера, от текущей ситуации и появляются институты, к которым постоянно апеллируют. В заключение хотел бы вспомнить У. Черчилля, говорившего: демократия – самая худшая форма правления. Конечно, ведь она демонстрирует, что мы делаем плохо. Чтобы ее улучшить, нам самим нужно исправляться.

Н. Ю. Лапина: Мне кажется, большая теория не может появиться, если неизвестны политические практики. Сейчас время изучения политической реальности. Момент, чтобы двигаться дальше, еще не наступил.

Б. И. Коваль: Михаил Васильевич Ильин совершенно справедливо поднял проблему двусмысленной эластичности. Но я имел в виду, что двусмысленность и антиномия характерны не только для научного сознания, но и для любого явления: с одной стороны, оно имеет знак «плюс», с другой, – «минус». Мы же не всегда это учитываем и обязательно что-то пририсовываем. М.В. Ильин цитировал Р. Даля. Я напомню слова Ф. Аквинского, которые всех нас могут объединить: «Многие настолько кичатся талантом, что воображают себя способными разумом своим измерить все вещи, полагая истинным все то, что им кажется таковым и ложным все то, что таковым не кажется». Нам следует действовать иначе: обмениваться опытом и идеями для того, чтобы подтолкнуть, помочь друг другу.

И. С. Семененко: Мне тоже представляется, что мы собрались, чтобы обменяться опытом. Я предполагала обогатить свои знания на тему: каков сегодня субъект нашего развития? существуют ли возможности для перехода в инновационную парадигму развития или мы останемся в циклической парадигме?

Я, как и Н.Ю. Лапина, в 1990-е годы занималась исследованиями российского бизнеса. И совершенно согласна с тем, что тогда нашел выход большой потенциал энергии, который накопился на низовом уровне. Он сохранился и сейчас. Но вот какой парадокс. Между социально значимой творческой деятельностью, направленной на развитие страны, своего региона, и реальными механизмами использования этого потенциала существует разрыв, и он не преодолевается.

Это один из парадоксов российской политической культуры. Я сошлюсь на вывод исследования, о котором упоминал Кирилл Георгиевич Холодковский: в наиболее развитых странах субъект инноваций вписан в социальную, институциональную, экономическую и политическую системы, поэтому макросоциальные факторы играют самостоятельную роль во всех трансформационных процессах. В России эта роль несомненно слабее; решающим фактором модернизации оказывается индивид, который обладает способностями и волей к инновационной активности.

Тогда главные для нас вопросы: почему не происходит встреча индивида с соответствующими институтами? почему потенциал развития сосредоточивается исключительно на личностном уровне, а государство его игнорирует? Следующий вопрос: как стимулировать инновационное поведение в России, каковы должны быть основные параметры участия государства (не подавляющего, а поддерживающего) и кто является субъектом развития на индивидуальном уровне?

Мне представляется, что именно слабость ресурсов «надиндивидуальной» адаптации человека сдерживает потенциал развития. Люди хорошо адаптируются в частной сфере, но структурирование сообществ (даже интеллектуальных), налаживание межгрупповых связей происходят очень вяло. Сошлюсь на опыт учительского сообщества, которое я знаю: оно не создало концепцию школьного воспитания, поэтому государство формулирует и «спускает» свою. Сообщество воспримет ее, скорее всего, негативно, и вряд ли общество в целом получит здесь хороший результат.

Необходимо налаживать механизмы обратной связи между государством и самоорганизующимися группами (они есть, хотя слабо организованы). Кроме того, очень важно для России структурирование активности на уровне территорий. Только на этом пути возможно превращение со временем нашей подданнической культуры в гражданскую.

И последнее. Формулируя вопрос об идентичности как ресурсе развития, я затруднялась, как ее определить. Национальная? Но понятие нации у нас очень расплывчато. Государственная? Но она предполагает ориентацию только на государство. Определение «гражданская» явно не соответствует реальности. Я предлагаю говорить о национально-государственной идентичности, хотя и это полностью не исчерпывает содержания.

В Европе, кстати, активнейшим образом идет дискуссия о проблемах идентичности, необходимая в рамках парадигмы развития. У нас такая дискуссия тоже идет, но на уровне «верхов», государственных программ. Она не стала пока публичной. А это необходимо для становления гражданской идентичности.

Ю. С. Пивоваров: К вопросу об идентичности. В свое время в ИНИОНе работал профессор Н.И. Разумович, который сказал гениальную вещь: советские люди – это субъективные материалисты. Это удивительно точно: субъективный материализм пронизывает у нас все. Я думаю, что наша идентичность – субъективно-материалистическая.

В. П. Булдаков: У меня – короткая реплика по вопросу о том, изменились мы или нет. Конечно, мы меняемся. Проблема в другом. Изменились ли мы по отношению к власти? – вот вопрос вопросов в контексте нашей дискуссии. Я думаю, что не изменились, к сожалению.

И. И. Глебова: Если характеризовать отношения власти и общества как «субъект»-«объектные», где позицию субъекта занимает власть.

В. П. Булдаков: В дополнение к уже сказанному я бы определил нашу власть как власть-симулянт: она и сама воздвигает потемкинские деревни, и для нее их строит. Мы все привыкли и считаем это нормальным. Конечно, пока нам все это не надоест. Власть двулика. Петр I ассоциируется, прежде всего, с Медным всадником, образом империи. В этой связи хочу привести такую историю. Когда Петр был в Англии, он попросил объяснить, что такое килевание. Это наказание: матросов протаскивали под днищем судна. Петр захотел посмотреть, но ему сказали, что так в королевстве уже не наказывают. И тогда московский царь предложил для опыта кого-нибудь из своих. На что ему ответили: вы находитесь в Англии и те, кого вы привезли, находятся под защитой английских законов. Наша власть многолика: она и варвар, и просветитель, и революционер, и консерватор в одном лице. Ее мы терпим, с ней уживаемся – и в этом смысле до сих пор не изменились.

И. И. Глебова: Михаил Васильевич Ильин призывал не говорить о метафизике, а встать на здоровую эмпирическую почву. Давайте сделаем это. Действительно, как стимулируется и реализуется участнический потенциал российского общества? Для демократического участия, появления политического субъекта должны быть, как минимум, два условия: наличие в обществе солидаристского потенциала и социального доверия. Я приведу данные Левада-центра, последовательно с конца 1980-х гг. проводящего сканирование советско-постсоветского мира. Когда задается вопрос о доверии, 83% наших сограждан говорят: доверять никому нельзя. Меньше всего, кстати, доверяют новым, демократическим институтам: две трети общества не верят действующей политической системе. Около 90% граждан считает, что не в состоянии влиять на дела, которые выходят за пределы их ближайшего круга.

Кроме того, они не готовы за что-то отвечать и ни на что не рассчитывают. Эти неполитические ориентации решающим образом влияют на состояние политической культуры. Собственно, они достались нам от советского мира. В освобожденном от принуждения «сверху» постсоветском социуме не стало общих целей, идей, идеалов – все победили задачи индивидуального обустройства.

Кирилл Георгиевич Холодковский говорил об атомизированном индивидуализме, т.е. о победе в нашем социуме стихийного анархического индивидуализма, о появлении «парохиала нового типа» (среднеобразованном и среднеобеспеченном горожанине, молодом и среднего возраста). У нас анархические индивидуалисты заменяют средний класс. Они замкнулись в семейном, дружеском, профессиональном кругу, занялись исключительно частными проблемами. Вот ответ на вопрос: куда исчез активный человек 90-х?

Сюда, в приватную сферу, и ушла его социальная активность. Речь идет о сознательном отчуждении от общественной сферы, от политики и нежелании обсуждать и решать перспективные общественные задачи. Возникают только сообщества самозащиты, сетевые (виртуальные) коллективы. Это описание не дает оснований говорить об обществе, т.е. коммуникативной системе, основанной на солидарности, чувстве сопричастности, общих ценностях и интересах. Мы имеем дело со слабо интегрированной социальной средой, в которой возникают в основном «черные» и «серые» сетевые связи, а также сообщества самозащиты.

Ощущение воображаемого единства поддерживается коллективными символами – великого прошлого, великодержавия, «особости» народной власти и героического народа, православной духовности. Приверженность им имеет декларативный и декоративный характер, не требует каких-то действий в их поддержку, но возвращает чувство национальной полноценности. Надо еще учитывать следующее важнейшее обстоятельство: не успев освоить гражданское участие на практике, не дав реально-участнической основы нашей политике, мы бросились в виртуальщину.

Сейчас наш человек между собой и обществом помещает технический посредник: компьютер, а чаще – телевизор. Реальные проблемы, социальная жизнь подменяются виртуальными. Очень удобно – никакой ответственности, активности; весь участнический потенциал перерабатывается, рассеивается в виртуальной среде. Это первое.

Второе. Прозвучал тезис о том, что государство должно повернуться лицом к людям. А оно к ним лицом и обращено, совсем его не скрывает. В этом – своеобразие современной власти: она открыта, откровенна и рассчитывает на понимание. Правильно, кстати, делает. В известном исследовании образов власти, выполненном под руководством Е. Б. Шестопал, есть сведения о восприятии нашими людьми мэра Москвы Ю.М. Лужкова: шустрый, для людей что-то делает и себя не забывает. Оценка вполне доброжелательная, понимающая: ведь любой, получи он такие возможности, повел бы себя также.

Это круговая порука, полное взаимопонимание – при полнейшей отчужденности. Теперь о том, что касается потенциала развития. Он вырастает из соответствующего опыта. А наш опыт – весь «сзади», как говорил М. Жванецкий, и весь он негативный. Если в 1990–2000-е и появился позитивный, то это опыт потребительский. И весь он ориентирует на пассивное приспособление к сложившимся условиям существования.

И последнее. Упоминавшийся уже Левада-центр проводил в 2008 г. по заказу Фонда «Либеральная миссия» социологическое исследование наших элит. Основная масса опрошенных (т.е. около 60–70%) не сомневается, что Россия, так или иначе двигается в сторону рынка и демократии, но четких представлений об оптимальном характере этого движения у разных групп респондентов нет. Крайне расплывчаты, неопределенны, слабо проработаны и представления о нынешнем состоянии страны.

Так вот, исследователи делают вывод, на мой взгляд, вполне обоснованный: несмотря на видимую консолидацию вокруг В.В. Путина, в «элитах» нет согласия ни по поводу будущего, предпочтительных политических целей, ни по поводу настоящего. Во власти не вызревает перспективных, социально значимых политических идей. Говорить об «элите развития» можно только до тех пор, пока она оттеснена от господства. Прорвавшись к власти, периферийные элитарные группы быстро забывают об общесоциальных задачах и потребностях. В них побеждает «эгоизм правящего сословия», которому сейчас нет ограничений.

Сложилась парадоксальная ситуация: политические элиты лишены субъектности, политических субъектов нет и в обществе. В этом смысле наши власть и общество подобны – им одинаково не нужны изменения, свободы, труд и самоограничение. На этом подобии и держится социальная стабильность. В ее основе – общее стремление сохранить все так, как есть. Российские власть и общество говорят «нет» переменам.

А.Н. Аринин: Некоторые Ваши выводы, Ирина Игоревна, являются, на мой взгляд, спорными. Во-первых, не весь опыт развития России негативный. Например, развитие России в 1990 – 2009 годы Вы определяете как «пассивное приспособление к сложившимся условиям существования». Однако за этим обобщением нет объективности. Между тем благодаря реформам Россия за это время энергично прошла огромный путь в создании новых экономических, социальных и политических отношений. И о пассивном приспособлении к реалиям здесь не приходится говорить.

Во-вторых, Вы утверждаете, что «во власти не вызревает перспективных, социально значимых политических идей». Но ведь это не так. В феврале 2008 года президент страны В.Путин выдвинул стратегию развития России до 2020 года. Ее суть – переход России на инновационный путь развития. В ноябре 2008 года новый президент страны Д.Медведев в своем первом Послании Федеральному Собранию предложил ряд важных политических инициатив, связанных с совершенствованием демократии в стране.

К настоящему времени многие из выдвинутых идей подкреплены необходимыми законами. Некоторые из них уже начали работать – состоялся первый отчет правительства перед Государственной Думой. Это достаточно важный момент совершенствования политической системы. Его суть в разделении ответственности правительства с депутатами Государственной Думы. Благодаря этому на выборах в Государственную Думу в 2011 году российские граждане могут строго и конкретно спросить с политических партий, взявших на себя ответственность по успешному выходу страны из экономического кризиса.

Говоря о новых идеях обеспеченных законами, можно также привести в качестве примера и законы о противодействии коррупции, об обеспечении доступа к информации о деятельности судов, государственных органов и органов местного самоуправления и другие законы.

Конечно, надо вырабатывать больше новых необходимых стране идей. И здесь надо начинать с себя. А наша наука много ли предложила инноваций для модернизации власти, укрепления общества, формирования эффективной экономики?

В-третьих, Вы говорите, что «политическая элита лишена субъектности, политических субъектов нет и в обществе». Политическая элита является политическим субъектом по определению, иначе она не является таковой. Другой вопрос, что у нас правящий класс делится на две части. Меньшая часть - это просвещенный правящий класс. Именно он отстаивает национальные интересы России и поэтому он ориентирован на реформы, развивающие и усиливающие страну.

Большая часть правящего класса, увы, не защищает национальные интересы России и не желает преобразований. Очевидно, об этой части правящего класса Вы справедливо говорили. На мой взгляд, если данная часть правящего класса не перестроится и не станет проводником необходимых преобразований в России, то она неизбежно будет вынуждена уйти с политической сцены.

Что касается отсутствия политической субъектности общества, то оно и не может быть инициатором и проводником необходимых реформ. В этой связи Семен Франк в своей статье, опубликованной в знаменитом сборнике «Из глубины», писал, что народ «никогда не может быть непосредственным виновником политических неудач и гибельного исхода политического движения, по той простой причине, что ни при каком общественном порядке, ни при каких общественных условиях народ в этом смысле не является инициатором и творцом политической жизни. Народ есть всегда, даже в самом демократическом государстве, исполнитель, орудие в руках какого-либо направляющего и вдохновляющего меньшинства». Таким вдохновляющим меньшинством, ведущим за собой общество, является политическая элита. Весь вопрос в том, если в стране такая ответственная и творческая политическая элита.

В этой связи, Ирина Игоревна, с одной стороны, Вы справедливо замечаете, что «власти и обществу одинаково не нужны изменения», у них «общее стремление сохранить все так, как есть». Поэтому «российские власть и общество говорят «нет» переменам». Но с другой стороны, если ничего не делать, не осуществлять необходимых преобразований, то Россия может потерпеть крушение.

Исходя из философии модели развития мира реформы в нашей стране, равно как и в других государствах, являются объективной необходимостью. Инициатором их осуществления является правящая элита. Считаю важным подробнее раскрыть этот вывод.

Человечество развивается благодаря определенным объективным закономерностям, благодаря духовному преображению человека и общества, приобретению ими новых знаний, способствующих их совершенствованию. По сути, история разворачивается как процесс спасения человечества, которое есть в то же время и все более полное выявление человеческой сущности. Иными словами, в основе истории, современного и будущего развития человечества лежит мировой закон – процесс его совершенствования. Этот процесс связан с тем, что человечество каждый раз дает ответ на потребность самосовершенствования.

Поэтому в мире и в нашей стране постоянно существует объективная необходимость в созидательных переменах, которая не зависит от субъективных желаний власти и народа. Вот почему перемены неизбежны и их осуществляют те, кто не только понимает эту необходимость, но и готов к их претворению в жизнь. В этой связи уместно вспомнить Арнольда Тойнби, который по этому поводу в своей работе «Постижение истории» отмечал, что движение истории определяется полнотой и интенсивностью ответа на вызов необходимости преобразований, мощью порыва, направленному навстречу созидательному призыву.

Рывок вперед способно совершить творческое меньшинство, увлекающее за собой инертную массу большинства общества. Под творческим меньшинством, как известно, Тойнби понимал правящую элиту. В этой связи именно она, а не ведомый ею народ, несет ответственность за процесс преобразований. Вызов, связанный с необходимостью преобразований, остающийся без ответа, повторяется вновь и вновь. Неспособность элиты в силу утраты творческих сил, энергии ответить на вызов – осуществить необходимые преобразования лишает ее жизнеспособности и, в конце концов, предопределяет ее исчезновение с исторической арены.

Так, например, было с монархией в России в феврале 1917 года, не способной осуществить необходимую модернизацию страны. Николай Бердяев в этой связи писал, что «ко времени февральской революции старый режим совершенно исчерпался и выдохся. Нельзя даже сказать, что февральская революция свергла монархию в России, монархия в России пала сама, ее никто не защищал». После крушения монархии быстро исчез с исторической сцены и правящий класс царской России, утративший энергию созидания.

Скорости этого процесса удивился Василий Розанов, который писал - «все слиняло в три дня, как только начальство ушло». Между тем, новый правящий класс в лице кадетов, октябристов, меньшевиков, эсеров, входивших во Временное правительство, поднятый февральской революцией в экстремальных условиях марта – октября 1917 года, не справился с задачами модернизации России и также был сметен новой политической силой - большевиками.

Если говорить о мировом опыте, то неспособность элиты в Англии своевременно провести необходимые реформы привела к революции и гражданской войне в 1640-1649 годы. В итоге - погиб король и неэффективная элита. Те же причины обусловили и Великую Французскую революцию в 1789 году, окончившуюся крушением нежизнеспособной элиты. Нежелание и неспособность правящих классов в Австро-Венгерской, Германской и Турецкой империях осуществить необходимые преобразования в своих странах втянули их в первую мировую войну. Как следствие это привело к гибели данных империй и исчезновению их правящих классов с исторической сцены.

Современный мировой финансово-экономический кризис – это испытание для правящих элит. На Западе из-за нарушений правил честной игры, жадности и мошенничества элиты загнили и не справились с задачами создания условий в своих странах, позволяющих все более полному выявлению человеческой сущности. А в России правящая элита, по-настоящему, не сложилась, так как не ориентировалась на национальные интересы страны, была безответственной, бесчестной и алчной. Место политической элиты сегодня занимает правящий класс, который в лице своей просвещенной части только начинает ее формировать.

Перед формирующейся российской элитой стоит выбор, либо создать благоприятные условия для модернизации страны и тем самым сохранить себя, свою власть, собственность и финансы. Либо быть сметенной с политической сцены новым правящим классом способным осуществить необходимую модернизацию. Поэтому созидательные перемены в России неизбежны. Вопрос только в том, какой правящий класс будет вести за собой общество в осуществлении необходимых преобразований: нынешний или новый, который придет ему на смену.

Ю. С. Пивоваров: Хочу добавить оптимизма, показав, как изменилось наше общество. Помните, 17 октября 1905 года был царский манифест о свободе. Тут же возникли профсоюзы, политические партии, общественные движения и т.д. 18 лет свободы в современной России ничего не дали – ни профсоюзов, ни партий. Общество изменилось так, что оказалось совершенно неспособным к самоорганизации.

Государство до революции было заинтересовано в обществе. Оно, например, создавало фискальные общины, чтобы дать возможность прокормиться дворянскому классу. Коммунистическое государство нуждалось в солдатах, которые распространяли бы его идеологию «по всему земному шару». Нынешнее государство сбросило с себя все заботы. И хотя в Конституции записано, что у нас социальное государство, это не так. Оно абсолютно асоциально.

Мы нашей власти не нужны. Она нуждается в газе, нефти, драгметаллах и группировках людей, которые всем этим занимаются и обслуживают «верхи». Остальное общество «сословию управляющих» неинтересно. Современные социальные программы – чистая риторика: ничего этого нет, всерьез заниматься ими не хотят.

Мне кажется, что в России на рубеже 1980-х годов произошла революция, про которую когда-то говорили марксисты. Но они не предполагали, что какой-то класс в ходе революции станет собственником. Номенклатура, которая была организующим элементом советской политической системы, пожертвовала несущими структурами этой системы и стала собственником.

Все эти директора заводов и т.п., бывшие только функцией, стали капиталом-функцией. Так что у нас произошла настоящая революция управляющих: они стали индивидуальными собственниками и получили власть. В России опять появился феномен власти-собственности: у кого власть – у того и собственность. Спор В.В. Путина и М.Б. Ходорковского – это спор о том, кто есть кто в российской истории. Можно много говорить, но одно очевидно: изменения произошли большие.

Что же касается оптимизма или пессимизма, то это метафоры. Мы – исследователи и должны анализировать наличную ситуацию. А она складывается очень опасным образом. При резком понижении уровня эффективности служб безопасности и МВД, правоохранительные органы вряд ли смогут справиться с беспорядками, о потенциальной возможности которых здесь говорили.

А.Н. Аринин: Спасибо, Юрий Сергеевич. Вы правы, когда говорите, что мы как исследователи должны анализировать «наличную ситуацию» - существующие реалии. А они таковы – сегодня российское общество сильнее, чем оно было в 1990 – е годы, а власть компетентнее, чем прежде. В тоже время российская власть по-прежнему нарушает закон, остается коррумпированной, а также безответственной и как следствие неэффективной. В свою очередь российское общество из-за отсутствия широких слоев среднего класса еще слабо и пока не является надежным гарантом соблюдения прав и свобод человека и гражданина. Все это препятствует России быть эффективной, а, следовательно, процветающей страной.

Поэтому, чтобы России быть конкурентоспособной в современном мире власть нуждается в модернизации, а общество в укреплении. В этой связи я считаю, что как исследователи мы должны не только объективно анализировать существующие реалии. Мы должны также вырабатывать новые идеи, которые необходимы для совершенствования этих реалий, а именно - осуществления модернизации власти и укрепления общества в России. Надеюсь, что в докладах и в дискуссии нашей конференции они прозвучали.

Уважаемые коллеги, благодарю всех за участие в конференции!

authorname: 
author: