Интервью с директором Института социально-политических исследований РАН, академиком РАН Г. В. Осиповым (окончание)

- Геннадий Васильевич, какой социальный тип общества, с Вашей точки зрения, возник в России после крушения СССР?

- 1991-1993 годы – это революция. Или контрреволюция с точки зрения приверженца социалистической, коммунистической идей. Есть все основания полагать, что мы находимся на некоей стадии капитализма, который назвать диким, все же неправильно, потому что стадию эту мы уже пусть и в усеченном виде, но миновали.  Не может быть так, чтобы период дикого Чикаго у нас автоматически повторялся здесь. Чикаго – это другая временная реальность, другая географическая реальность, другие возможности коммуникаций. Если и есть у «лихих 90-х» в России что-то общее с Чикаго времен сухого закона, бутлегеров, гангстеров, беспредела банды Аль Капоне, то это ослабление государства, что вообще может быть общим для кризисных ситуаций.

Но ослабление государства в ряде случаев компенсируется самодеятельностью масс или выходом на авансцену интеллигенции, ученых, общественных деятелей низового или среднего звена. Их авторитет становится для большинства общества непререкаемой аксиомой. К сожалению, в России этого не случилось. С этим и связаны многие наши беды последних 15-20 лет.

То, что не удается запустить механизм инноваций, в этом тоже есть определенная логика. Удалось запустить этот механизм в Китае, но там была другая ситуация, совершенно не похожая на нашу. Там опытная администрация никогда не выпускала рычаги власти из своих рук. И в Чили была другая ситуация – чилийское «экономическое чудо» зарождалось в условиях жесткой диктатуры военной хунты, возглавляемой Пиночетом.

Мы движемся сейчас единственно возможным путем после того, как были окончательно разрушены скрепы государственного административного управления. Естественно, что ожидается созидательный предприниматель, но откуда ему взяться? Наш предприниматель – это классический рантье. Хапнуть, деньги, а там - трава не расти. Яхты, клубы, отдых за пределами страны, образование детей – также в зарубежных колледжах и университетах. Это типичная психология рантье. И расчет на то, что какие-то экономические факторы заставят этих людей вести себя иначе, совершенно необоснован. Экономика сама по себе без воли управляющего класса не изменится, а их воля не изменится без четко сформулированной общественно-политической воли государственного руководства.

Самая большая ошибка в нашей новейшей истории была совершена Хрущевым, рвавшимся к власти вопреки интересам большинства народа. Поспешность в развенчании культа личности, идеологическая демагогия, половинчатость реформ, агрессивный волюнтаризм,  усугубленный удручающей необразованностью, культурной дремучестью этого горе-«реформатора» -  все это мы расхлебываем до сих пор.

1991 год – это хрущевская оттепель в квадрате. Если в середине 50-х, когда куролесил Хрущев, все же оставались какие-то скрепы, в частности, проверенная временем система управления в виде многоуровневой структуры КПСС, то стараниями Горбачева общество обвалилось по всем своим стержням, не воссоздав ни на одном уровне моделей регуляции или саморегуляции. Александр Исаевич Солженицын мечтал, что исчезнет государственный диктат и прорастет, как пшеница сквозь стерню, земство. Ничего подобного не произошло, и произойти не могло.  Поспешный уход государства отовсюду – одна из самых главных ошибок нового времени.  

Не догоняющая модернизация, обрекающая нас на перманентную отсталость, на вторые роли в мировом разделении труда и капиталов, а запуск опережающих время исследовательско-внедренческих научных проектов, в частности, инновационного проекта «Сколково», без однозначно заявленной политической воли, без восстановления в стране должной управляемости экономикой и политическими процессами, восстановления хотя бы элементарной социальной справедливости, ни к чему не приведет. Если «Сколково» поместить в существующую общественно-политическую среду, если на этот проект станут распространяться те экономические отношения, которые ныне господствуют в обществе, планируемого результата – прорыва на научно-технологическом уровне ожидать не приходится. В таком случае, эта искусственно созданная программа неизбежно будет высасывать ресурсы из России, работая на те персоналии, которые этот проект  придумали. В первую очередь туда будут уходить из лабораторий передовых стран какие-то наработанные и уже не очень нужные  авторам научные, технологические продукты.  

Нам вот уже двадцать лет сбрасывают почти бракованные китайские изделия, низкопробный ширпотреб. «Сколково» станет принимать со всего мира, скажем так, немножечко отбракованный научный результат. Да,  у нас – это инновация, но у нас почти все инновация, что отличается от кувалды. Для нас любая технология менее двадцатилетней давности – инновация, до того довели страну. «Сколково» – это догоняющее развитие по пятам тех, кто развивается на основании индивидуальных, национальных, традиционных форм бытования, самобытной организации научного процесса.

- Какие факторы, с Вашей точки зрения, сыграли основную роль в гибели Советского Союза?

- К последнему десятилетию ХХ века в СССР не наблюдалось процессов, которые делали бы гибель этой огромной отмобилизованной страны с высокоразвитым и одновременно нетребовательным к бытовым условиям населением необратимой. Советский Союз мог и должен был выжить, его можно и нужно было сохранить, проведя ряд модернизаций, прежде всего, политического характера, экономического свойства.

Самый главный аргумент в пользу такого мнения – близилась долгожданная смена генераций в истеблишменте. На смену коммунистических ортодоксов более чем преклонного возраста, к верхнему эшелону власти приближались новые люди, люди иного образования, мировоззрения, широты и гибкости интеллекта. Им под силу было провести долгожданные и уже существенно задерживающиеся реформы.

Конечно, экономика – это очень важно, но если внимательно вглядеться в последние десятилетия жизни СССР, станет очевидным, что мы проглядели и не смогли отреагировать на целый ряд глобальных идейно-политических вызовов, которые возникли в мире.

Началось это с революции шестидесятых годов во Франции. У нас не знали, как реагировать на эти события. Не было никакой аналитики, мы не понимали, что делать. А университетский конфликт в Париже ни много ни мало в существенной мере менял модель социального устройства западного мира.

Потом события в Чехословакии, потом десятилетие еврокоммунизма. У нас просто замолчали это явление. На протяжении шестидесятых-семидесятых годов в мире каждый год защищалось, примерно, сто докторских диссертаций по Грамши, по его текстам, которые называются «Тюремные тетради». У нас даже просто текстов Грамши не было издано. За рубежом, у наших идейных антагонистов, серьезнейшим образом  анализировался социализм Грамши, у нас же  миллионными тиражами издавали труды членов Политбюро ЦК КПСС. Издадут, и из типографии большую часть тиража прямиком везут … в утиль!

И, несмотря на это, у нас значительно раньше, чем в Китае, началась модернизация экономики в рамках социалистического общества. Я имею в виду т.н. «реформы Косыгина». При этом никто не покушался на профкомы и парткомы, ибо они не мешали никому и ничему! Рано или поздно, при развитии реформ, при становлении и утверждении самодеятельных форм и методов народной инициативы (тогда это называли «вторым НЭПом»), коммунистические партократические институции непременно скукожились бы и исчезли, но пока было необходимо, они удерживали ситуацию. Увы, отстоять те реформы не удалось. Ортодоксы, боявшиеся даже тени реформ, не позволили им состояться…

В результате имеем то, что имеем…

Партийный диктат, конечно же, плохо. Но ответственность члена партии перед вышестоящим парткомом мобилизует его и оберегает от злоупотреблений. Поэтому станица Сущевская, в которой на протяжении долгих лет при попустительстве милиции и местных властей верховодили бандиты,  в СССР была невозможна в принципе. Много делалось глупостей, но беспредел, подобный раздраю в Сущевской, был невозможен.

Повторюсь, прямой неизбежности в гибели Советского Союза не было. Сработали не объективные, а субъективные факторы.   Но не стоит бесконечно причитать о случившемся и посыпать голову пеплом. Теперь надо всячески удержать то, что осталось, действия при этом без паники, без желания изменить социальный и этнический состав населения.

Мы теряем население, это - факт. Но значит ли это, что до тех пор, пока в демографии данная тенденция будет продолжаться, нужно завозить в страну миллионы низкоквалифицированных,  плохо образованных, гастарбайтеров из Средней Азии и Кавказа?  Если снижается количество населения, значит, снижаются и его совокупные потребности, т.е. вполне можно обойтись, не снижая уровень жизни населения, меньшим ВВП. Максимально долго можно и нужно удерживать ситуацию без каких-либо кардинальных изменений и в социальном плане и в этническом, особенно в этническом плане. Что касается экономики, то один хорошо выученный рабочий из индустриальных центров Центральной России, Сибири, Дальнего Востока принесет в производстве больше пользы, чем несколько неумелых гастарбайтеров. В его подготовку, в обеспечение его достойного уровня жизни следует вкладывать средства, а не латать прорехи низкоквалифицированным, низкопродуктивным, зато высокозатратным трудом.  

У нас настолько самодостаточная страна, у нас столько ресурсов и энергии (я имею в виду, прежде всего, энергию людского созидания), что мы переживем любой кризис. Нам все время внушают, что в России вот-вот разразиться невиданная экономическая, социальная, политическая катастрофа, а это не так. Просто нужно спокойно и расчетливо действовать по всем направлениям, больше доверяя не заморским «гуру», скомпрометировавшим себя при проведении реформ во многих странах третьего мира, а себе, своему опыту, опыту славных предков.

- Нужна ли России идеология и есть ли она, пусть и в неявной форме, в нашей стране?

- Не бывает, чтобы идеологии не было вообще. Она может быть латентной, не до конца проявленной, но она всегда присутствует в обществе. Сейчас, увы, идеологический багаж власти составляют какие-то обрывки сомнительных идеологических доктрин. Свалены в кучу все тот же радикальный неолиберализм, эгоистический индивидуализм, подловатые идейки о необходимости слома генетического ядра русской национальной культуры и замены его протестантскими ценностями и практиками.

Попытку «разобраться» с ядром культуры русской нации предпринял на заре радикального реформирования России ведущий теоретик нового русского неолиберализма доктор философских наук А.И.Ракитов, являвшийся в то время руководителем информационно-аналитического центра администрации Президента РФ и советником президента РФ Б.Ельцина. Его статья на эту тему [1]  стала своеобразным Катехизисом у сторонников решительного и безжалостного реформирования России, и одновременно - красной мулетой для разъяренных «быков» из «левой», «почвенной», «охранительной» оппозиции существовавшей власти.

Автор статьи утверждал, что «<...> наша ситуация – ситуация общего кризиса, социально-экономической катастрофы и мрачного апокалиптического мировидения - есть не просто результат чей-то злой воли (хотя не без этого), но естественное следствие нашей «особой» цивилизации, «особого» рынка, «особого» исторического пути, на который толкал нас невыносимо родной отечественный деспотизм, иногда притворяющийся европейским, иногда - социалистическим механизмом власти» [2].  Руководствуясь этим тезисом, советник президента предлагал свою технологию «исправления» ситуации: « <…> радикальные изменения невозможны без революции в самосознании, глубинных трансформаций в ядре культуры. Речь должна идти не о создании системы в пустоте, или просто разрушении старой системы, но о вытеснении и замене одного блока взаимосвязанных систем цивилизации, технологии, экономики и культуры аналогичным блоком качественно иных систем» [3].

Как водится, цель декларировалась самая, что ни на есть благородная: помочь отсталой стране поскорее выбраться из тотального кризиса. Как считал в 1992 г. г-н советник: «Сейчас стало уже прописной истиной, что без перехода к рынку и рыночной экономике России не выбраться не только из экономического, но и из социального, политического и духовно-культурного кризиса» [4]. Неужели неведомы были Ракитову пророческие слова научного предшественника, утверждавшего: «Где кончается Рынок и Слава, там начинается все великое: только там, где кончаются рынок и слава, обитают Изобретатели Новых Ценностей» [5].

Схожим образом предлагал «подправить» личностные установки соотечественников и известный социолог проф. В.А.Ядов: «Чтобы новые социальные институты западного образца заработали эффективно, необходимы изменения социального типа “базисной личности”, превращение человека советского или постсоветского в иной тип, как назвал его А.Инкелес: “A modern man”. Если между модернизацией и вестернизацией ставить знак равенства, то в переводе на русский это означает, что российские “Обломовы” поголовно должны стать “Штольцами”» [6].  

Особый интерес для нашей беседы представляет изложенное в работе доктора культурологии, социолога А.П.Давыдова [7] «новое ретроспективное прочтение» русской классической литературы. Это «прочтение» поражает своей неприкрытой русофобской сутью и стремлением во что бы то ни стало поменять на противоположные сущностные и морально-нравственные оценки, данные отечественной литературой российскому социуму, исказить причины социальных язв и патологий общества, которые на протяжении веков зорко подмечали и мужественно отражали в своих художественных произведениях ведущие русские литераторы.

А.П.Давыдов пишет: «Русская художественная литература более двухсот лет изучает русского человека. И, бросая ретроспективный взгляд на историю российской мысли, я каждый раз убеждаюсь: литература - единственная сфера ее движения, в которой обоснован страшный вывод о том, что русский человек не способен управлять собой эффективно, что он патологичен, и что его патология – следствие родовой травмы русской культуры. Литература не только поставила вопрос о социальной патологии в России, но и назвала ее автора, русского человека, ”уродом”, человеком “ни то, ни се”, “нравственным калекой”. Этот вывод носит фундаментальный характер, так как вскрывает основную причину наших неудач в реформах и указывает цель нашего развития – изменения типа русской культуры» [8].

Для такого серьезного обобщения недостаточно только лишь ряда разрозненных текстовых свидетельств, которые обнаруживаются в отдельных произведениях т.н. русских «западников», как правило, литераторов второго и даже третьего уровня русской словесности, или вырваны из контекста у патриотическим образом настроенных писателей-классиков, когда они с горечью и душевной болью рассуждают о трагической доли своего народа. Рассуждают, как о жертвах трагических обстоятельств, жертвах несправедливого социального устройства общества.  Для вывода, на который решился А.П.Давыдов, необходимо выявить и зафиксировать литературную тенденцию во всей ее полноте повторяющихся у различных авторов умозаключений и реальной временной продолжительности. А вот как раз этого не сделано ни процитированным выше автором, ни его идейными предшественниками, потому что… не могло быть сделано по определению. Не могли истинно достойные представители великой русской литературы, особенно периода критического реализма, сделать объектом своего многое обязывающего обобщения психофизиологическую патологию, отдав ей предпочтение перед обобщением социальным!  «Уроды», люди «ни то, ни се», «нравственные калеки» есть в каждой нации, в каждой культуре, но согласится на этом основании, что психофизиологическая аномалия является характерным признаком какого-то отдельного этноса способен лишь приверженец антропологии нацизма. (Заметим в скобках, что по уровню частотности и критического пафоса при отражении негативных проявлений человеческой личности, французские писатели физиологического и реалистического направления XIX-XX веков ни в чем не уступали русским коллегам. Однако, на основании обширной галереи явно негативных типажей и типов, созданных Ж.Жаненом, Л.Гозланом, А.Дюма, О. Бальзаком, Э.Золя, Г. де Мопассаном и др.  наши доморощенные либералы не спешат сделать вывод о нравственной патологичности  французского народа в целом).

Отсюда, на мой взгляд, итоговое в приведенной цитате утверждение А.П.Давыдова, что «этот вывод носит фундаментальный характер» является некорректным; на самом деле он не что иное, как сугубо субъективное мнение конкретного единичного исследователя. И даже то обстоятельство, что у А.П.Давыдова, наверняка, найдутся единомышленники, в том числе, в научной среде, сущностным образом не меняет сути дела. Не может мнение отдельной группы ученых, мнение, которое коренным образом противоречит истории, культуре, традиционным ментальным установкам народных масс, стать основанием для радикальной и априори мучительно болезненной для большинства населения страны «операции» по изменению типа культуры русского народа!  

Вполне осознавая важность для радикального неолиберального реформирования такого рода социальной хирургии, А.П.Давыдов считает нужным развернуть заявленный тезис в технологическую цепочку трансформаций. «Изменить тип культуры, - разъясняет культуролог, - значит изменить воспроизводственную логику культуры, изменить те законы, принципы, пути, способы, которым воспроизводится человек как объект культуры» [9].

Что можно прогнозировать в результате такой «трансформации»? Появления нации modern man, трудоголиков протестантского типа, рьяных исполнителей государственных и морально-нравственных законов? Думать так, значит пытаться выдавать желаемое за действительное. Вероятнее всего, лишенные опор в виде исконных национальных идейно-нравственных императивов и традиционных бытийных форм, «пациенты» либеральных «лекарей» предстанут деструктурированным сборищем вконец опустошенных, асоциальных персоналий, лишенных не то, чтобы исторической перспективы, но и возможности элементарного выживания в жестоком современном мире.

Сейчас, по прошествии почти двух десятилетий, отчетливо ясно, к каким тяжелым последствиям для нашего народа привели попытки вдохновленных Ракитовым, Ядовым, Давыдовым и иже с ними радикальных неолибералов «подправить» культурное ядро русской нации методами насильственного пропагандистского внедрения в народное сознание исторически чуждых для него западных, атлантистских мировоззренческих клише и поощрения протестантских индивидуалистических практик. Ясно, сколько бед натворил «свободный рынок», тотчас обернувшийся в постсоветской России бандитской вольницей, территорией невероятного по скорости и объемам обогащения коррумпированного чиновничества.

С большим трудом в постельцинский период были остановлены, а затем и преодолены деструктивные процессы  начавшегося распада российского надэтнического синтеза. Только после этого обозначился вектор успешного восстановления в России критически ослабевших в годы бездумного неолиберального реформирования властных вертикали и горизонтали. Восстановительные процессы идут сложно и медленно: строить –  не ломать…

Когда говорят, что Россия сегодня самая свободная страна в плане высказываний своего мнения - это так. Мы еще не накричались, не наспорились. Идеология неизбежно уточнится, выкристализуется, не нужно искусственно ускорять этот процесс.

- Каким Вы видите будущее нашей страны с учетом сложившейся социальной организации?

- Я считаю, что у нашей страны огромное будущее. Наше географическое положение сыграет свою решающую роль. У нас уникальный опыт совместного проживания десятков народов. Русский этнос – самый молодой этнос. Не забывайте, что наш народ биологически по всем данным один из самых здоровых народов. Поэтому будущее самое привлекательное и самое благоприятное. Нужно учиться, усваивать знания и использовать их в реальной жизни. Все наши проблемы ждут своего политического решения.

Примечания:

1. Ракитов А.И. «Цивилизация, культура, технология и рынок». // «Вопросы философии». – 1992, № 5.
2. Там же, с.12.
3. Там же, с. 12.
4. Там же, с 9.    
5. Гессе Герман. Фауст и Заратустра  (Доклад, сделанный в бременской местной группе Германского союза монистов 1 мая 1909 года).  // В кн. Фауст и Заратустра. – СПб, 2001, с. 23.
6. Ядов В.А. Теоретико-концептуальное объяснение «посткоммунистических трансформаций». //Россия трансформирующаяся. Ежегодник. Вып. 6. – М.., 2006, с. 124.
7. Давыдов А.П. Между мистикой и ratio. – М., 2006.  
8. Там же, с.9.
9. Там же, с.9.